TOYAKWAI

Международная многостилевая ассоциация боевых искусств приглашает всех на сайт toyakwai.ru к обмену опытом и информацией по направлениям: каратэ, рукопашный бой, борьба, самбо, дзюдо, бокс, кикбоксинг, тэквондо, касабо, восточные единоборства, ушу.


    "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Поделиться

    lunfeng
    Модератор
    Модератор

    Сообщения : 632
    Опыт : 697
    Дата регистрации : 2009-02-22
    Возраст : 41
    Откуда : Брянск

    "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  lunfeng в 6/3/2013, 10:06

    Однажды я задумался над тем, что в БИ есть много вещей, которые считаются "вспомогательными" по отношению именно к рукопашным техникам (ударам, блокам, броскам, тактике и стратегии ведения боя и т.п.), но тем не менее, которые очень важны. Сюда мы можем отнести развитие внимательности, памяти, искусство перевоплощения, отвлечения внимания и т.д. и т.п. Ну, вы, наверно, уже поняли о чем я. Соотвественно, основная идея этой темы - "валить" сюда описание подобных вещей из художественной (в первую очередь, конечно, детективной и мемуарной литературы. Оперские фишки, актерские фишки (что, в ряде случаев, очень похоже), ну и так далее...

    Почему именно из художественной литературы? Ну, во-первых потому, что худ. литература пишется с прицелом на то, чтобы увлечь читателя (а спецлитература - суховата) - т.е. читать на форуме будет легче и интереснее. Во-вторых, специализированные книжки желательно читать целиком (на форуме не выложишь) - а из худлита можно воспроизводить коротенькие и образные отрывки. Ну, например. Часто говорится о том, что многим "теоретикам кунфу" не хватает психологического настроя для того, чтобы применять "на улице" те приемы, которые они выучили и успешно "выполняют" в зале. И вот, на тему важности психологической готовности мне попался такой любопытный момент в книге Юрия Владимировича Никулина "Почти серьезно..."Sadмаленькое введение - оказывается, Никулин в клоунской студии занимался акробатикой и даже достиг некоторых успехов)..."На лонже, удерживающей артиста от падения при выполнении им трюков, я мог даже выполнить передний и задний сальто-мортале. Но у меня за секунду перед прыжком возникала вредная мысль: «А может быть, не прыгать?» Это самое страшное перед выполнением трюка - раздумывать: делать или не делать? Это все. Верная дорога к травме. И я перестал прыгать".По-моему, коротко и убедительно.

    Или вот, например: внимательность и внимание. Про важность внимательности в той же книжке, например, приводится такой комический случай:"Белозубый, голубоглазый блондин Тимченко последними словами ругал комиссию. Особенно негодовал на одного из экзаменаторов, который дал ему такое задание:- Актер должен быть внимательным и наблюдательным. Вы согласны с этим? Вот представьте себе, что вы глухонемой. Как вы попросите у меня молоток?Тимченко честно включился в роль глухонемого: что-то мычал, тыкал себе пальцем в грудь, а затем рукой, сжатой в кулак, делал движение, будто забивал гвоздь.- Прекрасно! - ободрил его экзаменатор. - А теперь представьте, что вы слепой, и попросите у меня ножницы.Для большей достоверности Тимченко закрыл глаза, двумя пальцами начал воспроизводить движение ножниц и услышал:- Артист должен быть внимательным. Зачем вы двигаете пальцами и молчите? Вы же слепой, вы можете говорить. Вам проще сказать: «Дайте, пожалуйста, мне ножницы».

    Искусство отвлечения внимания (из той же книжки):"Держала экзамен девушка, которой дали задание сыграть воровку. Председатель комиссии положил на стол свои часы и попросил девушку якобы их украсть.- Да как вы смеете давать такие этюды?! - возмутилась девушка. - Я комсомолка, а вы меня заставляете воровать. Я буду жаловаться…Она долго кричала, стучала кулаками по столу, а потом, расплакавшись, выбежала из комнаты, хлопнув дверью.Члены комиссии растерялись. Сидели в недоумении. Кто-то из них сказал:- А может быть, и верно, зря обидели девушку?..Председатель комиссии смотрит, а часов-то его и нет.Он испугался. Но тут открылась дверь, и вошла девушка с часами в руках. Положив их на стол, она спокойно сказала:- Вы предложили мне сыграть воровку. Я выполнила ваше задание.Все долго смеялись, а девушку приняли".

    Искусство перевоплощения (это уже из книги Ольги и Александра Лавровых про ЗнаТоКов - очень хорошие у них рассказы, рекомендую). Итак, на сцене - майор Томин :"Горчица засохшая, угрюмо почерневшая. Сосиски комнатной температуры. Пиво тоже. Может, стоило взять котлеты? Впрочем, остывшие котлеты, пожалуй... Ладно, обойдемся.Соседи по столику вяло перебирали футбольные новости и завидовали его аппетиту. Самим есть не хотелось - сказывались вчерашние обстоятельства. Вчера было воскресенье, позавчера, соответственно, суббота. Словом, понятно.Он легко поддерживал разговор, называя их по имени, как и они его, со второй минуты знакомства. Он был тут на месте, в этой забегаловке.Открытый, незамысловатый.Не найдя облегчения в пиве, стали скидываться.- Саш?Отрицательно мотнул головой. Сбегали, откупорили, освежились, беседа потекла живее.- Жалеть будешь! - предрекли ему, давая последний шанс одуматься и примкнуть.- Мне в суд, - кивнул он за окно: как раз напротив лепилась вывеска сбоку облупленной двери.Зачем в суд, не спросили. По своей воле в суд не ходят. Поцокали языками, выпили "за благополучное разрешение". Жалко, такой свой парень.А "свой парень" был на редкость широкого профиля. Возле гостиницы выглядел как фарцовщик, у комиссионного - как спекулянт, в белом халате - медицинское светило, в синем - грузчик. Без лицемерия. Разве хамелеон лицемерит? Таково условие существования. Старые мастера сыска (он еще застал некоторых) накрепко вдолбили, что это тебе не театр - одну сцену не дотянул, зато в следующей блеснул. В службе единственная фальшивая интонация, невыверенный жест - и, может случиться, нет тебя или товарища".

    Искусство наблюдения (оттуда же):"Дверь открыта. Он приостановился на пороге, охватил взглядом зал. Не взглядом опытного сыщика, нет. Таковым не обладал. Вернее, сумел с превеликим трудом от него избавиться. Опытный преступник определяет опытного сыщика (они говорят - срисовывает) как раз по взгляду. Простой человек смотрит без этой короткой фотографирующей задержки на каждой фигуре, без расширения-сужения зрачков, без запоминающего движения по кругу. Так что смотрел он с порога взором скользящим, неинтересующимся, почти тусклым".Искусство развития наблюдательности и памяти (оттуда же):"Полезная штука автоматика, только требует длительной отладки. Началось, как игра на первом курсе юрфака. Профессор по уголовному праву посоветовал тренировать наблюдательность. Прошел мимо витрины магазина, зыркни через плечо, а дома нарисуй на бумажке, где что расположено. Позже, естественно, проверь. Бегло загляни в аудиторию и перечисли, кто с кем сидит. Студенты месяца четыре состязались в этом занятии, он побеждал и нахально полагал, что с памятью у него отлично. Но вдруг еле признал парня, с которым разок подрался. Правда, в доисторические времена, еще в Киеве.Пойманный после лекции профессор покосился сверху выпуклым оком в седых ресницах (был он очень высок и худ) и объяснил все научно - про кратковременную память и долговременную, про то, как переводить впечатления из первой во вторую. Выработался новый тренинг: несколько раз в неделю на ночь неожиданно для себя самого объявлять ревизию. Вспомнить всех подряд, с кем сегодня хоть коротко встречался. Сначала последовательно, с внутренним проговариванием, кто есть кто, затем ещераз, уже в обратном порядке, быстро "листая" перед мысленным взором только лица, лица, лица, считываемые, как с фотографии, - без имени, без голоса, без жеста. Круговерть их укачивала, усыпляла, похоже, продолжаясь и во сне и позже, уйдя куда-то ниже порога сознания.Не забывать с годами сделалось привычкой и стоило половины университетской премудрости. Каждый увиденный человек мгновенно отсылался в хранилища памяти. Уж что там творилось: целиком его облик прогонялся сквозь "картотеку" запечатленных образов или в кишении отдельных приметпроисходило сличение глаз, носов, подбородков, ушей, но ответ был готов почти одновременно с запросом - прошагал навстречу такой-то, мелькнул в проехавшей машине такой-то".Ну вот, я примерно об этом.
    Если кого заинтересует - присоединяйтесь Laughing .


    Последний раз редактировалось: lunfeng (6/3/2013, 10:08), всего редактировалось 1 раз(а)

    lunfeng
    Модератор
    Модератор

    Сообщения : 632
    Опыт : 697
    Дата регистрации : 2009-02-22
    Возраст : 41
    Откуда : Брянск

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  lunfeng в 6/3/2013, 10:08

    "ПРО ВЫЖЫВАНИЕ"

    Я где-то уже писал о том, что никогда не таскал с собой табельный ПМ. Развивая мысль, хочу покаяться и дальше – последние пару лет стараюсь вообще ничего с собой не таскать – чтобы «страх не потерять». То есть – замечено, что если беру с собой, например, нож – то рано или поздно меня начинает «бычить», т.е. появляется желание «встрять» туда, куда с голыми руками не полез бы. На эту тему, по-моему, Валерий Кимович Гусев написал так: «Если из тебя прёт кунфу – сиди дома!».

    И на эту же тему вспомнилась книга Роберта Хайнлайна «Туннель в небе». Предыстория такова: ученые изобретают некие «врата», через которые люди мгновенно могут попадать в инопланетные миры. Естественно, возникает нужда в разведчиках, которые эти миры обследовали бы на предмет возможности дальнейшей колонизации, и которые, соответственно, должны уметь выживать в этом новом, незнакомом мире. Опять же естественно, что таких людей начинают специально готовить, для чего в школах и институтах вводится такой предмет, как «Выживание». Ну и, инструктируя группу молодых «выживальщиков», в которую входит и главный герой книги, учитель выживания, «Мастер» Мэтсон говорит так:«В условиях сказано «любое оружие», так что вы можете брать для защиты что угодно – от рогатки до кобальтовой бомбы. Я лично считаю, что финальную проверку нужно проводить с голыми руками. Чтобы даже пилки для ногтей не было. Но Совет по образованию не согласен, и поэтому экзамен будет проходить в таких вот тепличных условиях».Тот же «Мастер» по поводу выбора оружия продолжает свой монолог так:«Помните, однако, что самое лучшее оружие у вас между ушей, под скальпом. Разумеется, если оно заряжено».Сестра главного героя, тоже опытная «выживальщица», развивает мысль «Мастера»:«Твоя единственная задача – остаться в живых. Не проявлять чудеса храбрости, не сражаться, не покорять планету, а только остаться в живых. В одном случае из ста ружье может спасти тебе жизнь, а в остальных девяноста девяти оно лишь затянет тебя в какую-нибудь глупую историю. Мэтсон, без сомнения, взял бы ружье, да и я тоже. Но мы-то уже стреляные воробьи, мы знаем, когда не надо им пользоваться. И еще учти. В зоне проведения испытаний будет полно молодых сопляков, которым не терпится пострелять. Если тебя кто-нибудь подстрелит, уже не будет иметь никакого значения, есть у тебя ружье или нет – ты будешь мертв. Но если оно у тебя будет, ты почувствуешь себя этаким суперменом, и когда-нибудь просто забудешь про маскировку. Когда у тебя нет ружья, ты знаешь, что ты – кролик, и ты всегда осторожен....Я знаю, какое это приятное чувство, когда на боку пистолет. Сразу чувствуешь, что глаза у тебя мечут молнии, роста в тебе три метра, хвост трубой и весь ты покрыт волосами, как пещерный человек. Ты готов ко всему, и тебе даже хочется приключений. Вот тут-то и кроется опасность, потому что всё это тебе только КАЖЕТСЯ. Ты – слабый, голый эмбрион, которого на удивление легко убить. Ты можешь таскать с собой штурмовое ружье с прецизионным прицелом на два километра, но у тебя все равно нет глаз на затылке, и в темноте ты все равно ничего не видишь. Пока ты целишься во что-нибудь впереди, смерть запросто может подкрасться сзади....Знаешь, как я снаряжаю своих девочек в разведку? Прежде всего я никогда не выбираю ретивых молодых рекрутов. Я посылаю кого-нибудь из закаленных ветеранов, которых очень трудно убить. Она раздевается до исподнего, красит кожу в темный цвет – если кожа уже не темная – и отправляется на разведку с голыми руками, иногда босиком, безо всего вообще. Я еще не потеряла так ни одного разведчика. Когда ты беспомощен и незащищен, у тебя действительно отрастают глаза на затылке, а нервные окончания сами тянутся во все стороны и буквально ощупывают местность»...
    Вот так-то.

    lunfeng
    Модератор
    Модератор

    Сообщения : 632
    Опыт : 697
    Дата регистрации : 2009-02-22
    Возраст : 41
    Откуда : Брянск

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  lunfeng в 17/6/2013, 09:32

    Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.
     
    Об искателях «волшебной таблетки» знают, наверно, все, кто занимался боевыми искусствами (ну, либо внимательно читал форумы по боевым искусствам). В зале либо на форуме периодически возникают личности, которые не хотят заниматься «тупой пахотой», через боль и пот, а хотят стать супербойцами быстро и безболезненно. Ну, типа как в «Матрице»: засунули тебе штеккер в задницу – и через минуту ты уже знаешь дзюдо, через две – каратэ, через три – кунфу.
    «Таблеточникам» в их тяжких поисках усердно помогают различные шарлатаны и проходимцы. Что только не предлагается! Техники бесконтактного боя, методики «замедления времени», обучение «универсальному боевому движению», пробуждение «знания о врожденном боевом искусстве», которое вроде бы мирно дремлет где-то в подсознании, а может, и ниже. Одним словом – что угодно для души. Нужно лишь за «отдельную умеренную» приобрести учебное пособие, или видеокурс, или принять участие в семинаре. И уже через 10… да ладно, чё там – через 3 занятия вы сможете «победить ЛЮБОГО бойца ЛЮБОГО спецподразделения ЛЮБОЙ армии мира»…
    …Вот что пишет по поводу «лёгких путей» в своих мемуарах под названием «Вспомнить всё» Арнольд Шварценеггер, семикратный победитель конкурса «Мистер Олимпия», звезда кинематографа, успешный бизнесмен, дважды губернатор штата Калифорния:
     
    «Повторять, повторять, и еще раз повторять.
    В тренажерном зале атлетического союза в Граце, где я подростком занимался с гантелями, слева на стене висел большой фанерный щит, исписанный мелом. Там мы записывали программу тренировок на каждый день. У каждого из нас был свой уголок, и прежде чем раздеться, нужно было составить список:
     
    Тяга штанги: 5 серий по 6 повторений                           /  /  /  /  /
    Толчок:  6 серий от 4 до 6 повторений                          /  /  /  /  /  /
    Жим стоя: 6 серий по 15 повторений                             /  /  /  /  /  /
    Жим лежа: 5 серий по 10 повторений                            /  /  /  /  /
    Разведение рук с гирями: 5 серий по 10 повторений       /  /  /  /  /  
     
    И так далее, всего до шестидесяти различных упражнений. И хотя ты не знал, в какой физической форме будешь сегодня, нужно было еще записать вес штанги.
    Каждая строчка заканчивалась рядом черточек, каждая из которых обозначала одну серию упражнений. Если ты назначил себе пять серий жима штанги лежа, на доске должно быть пять черточек.
    Затем как только первая серия упражнений была выполнена, ты подходил к доске и зачеркивал первую черточку так, что получался «Х». К моменту завершения тренировки все пять строчек должны были превратиться в крестики.
    Такой подход очень благотворно повлиял на мою мотивацию. У меня перед глазами всегда была обратная связь: «Ого, я выполнил всё, что наметил. Теперь можно переходить к следующей серии упражнений». Записывать намеченные цели стало для меня чем-то естественным. Я убедился в том, что никаких кратчайших обходных путей быть не может. Мне потребовалось повторять какие-то упражнения несколько сотен и даже тысяч раз, чтобы добиться идеальной позы в три четверти спиной, танцевать танго в правдивой лжи, и говорить «I'll be back» именно так, как надо. 
     
    На съемках «Терминатора»:
    В феврале 1984 года я вернулся из Мексики, готовый приступить к подготовке к «Терминатору». У меня оставался всего один месяц до начала съемок. Передо мной стояла задача овладеть холодным поведением киборга, начисто лишенного эмоций.
    Я ежедневно занимался с оружием, разбирая и собирая его вслепую, пока движения не становились автоматическими. Кроме того, я много времени проводил в тире, осваивая целый арсенал различных видов стрелкового оружия, привыкая к звуку выстрелов, чтобы не моргать, нажимая на спусковой крючок. Как Терминатор я, передергивая затвор и вставляя новый магазин, не должен был смотреть на автомат - как не смотрел на свой меч Конан, засовывая его в ножны. И, разумеется, мне нужно было одинаково хорошо пользоваться обеими руками. Всего этого можно было добиться только регулярной тренировкой. Я повторял каждое движение по тридцать, сорок, пятьдесят раз, пока оно не становилось чем-то совершенно естественным. Еще во времена занятий культуризмом я уяснил, что всё определяется количеством повторов. Чем больше миль ты проедешь на лыжах, тем лучше будешь кататься; чем больше раз ты повторишь какое-то упражнение, тем четче прорисуются мышцы. Я свято верю в напряженный труд, в то, что всё добывается пóтом, и не останавливаюсь, пока дело не сделано, так что такая работа пришлась мне по душе.
     
    На съемках «Терминатора-2»:
    К отработке трюков мы приступили за несколько месяцев до начала съемок. В зрелищной сцене погони по сухой сточной трубе в Лос-Анджелесе Терминатор должен стрелять из обреза ружья десятого калибра с подствольным магазином, удерживая его в одной руке, при этом управляя мотоциклом «Харлей Дэвидсон»: достает обрез, прицеливается стреляет, крутит ружье, передергивая затвор, стреляет снова и так далее. На бумаге всё выглядело великолепно, и это было осуществимо – надо было только повторять, повторять и повторять эти движения. Однако тренировки несли только неудобства и боль. Перчатку надевать я не мог, поскольку она застревала в механизме затвора. Я содрал кожу на ладони и пальцах, сотни раз отрабатывая этот прием, пока не научился выполнять его гладко и четко. Затем мне пришлось учиться проделывать всё это, уже управляя мотоциклом. После этого к искусству управления и стрельбы мне пришлось добавить еще и актерское мастерство».      
     
    Вот так оттачивал навыки работы с оружием Великий Арни! Берите пример!SmileSmileSmile

    lunfeng
    Модератор
    Модератор

    Сообщения : 632
    Опыт : 697
    Дата регистрации : 2009-02-22
    Возраст : 41
    Откуда : Брянск

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  lunfeng в 22/10/2013, 07:15

    Читаю сейчас книгу «Три года в Пекине», написанную Георгием Гавриловичем Семеновым. Г.Г.Семенов три года (с 1951 по 1953) работал военным советником в Северном Китае. Как мы можем увидеть по датам – это именно те годы, когда шла война в Корее, в которой участвовали китайские добровольцы.
    Когда читаешь книгу – диву даешься: кому и чем китайцы вообще могли помочь? Судя по описанию, тогдашняя китайская армия представляла собой огромную массу пехоты, вооруженную трофейными винтовками и пистолетами. Автоматов и пулеметов было очень мало, и практически никто из бойцов не умел толком из них стрелять. В зачаточном состоянии находились артиллерия и бронетанковые войска (про авиацию можно просто промолчать). Ноль понятия о тактике. Одним словом – «партизанщина».
    Впрочем, есть в книге и положительные отзывы о китайских бойцах – например, о разведчиках (видать, из кунфуистов-ушуистов набирали). Но методы их подготовки – отдельная песня!
    «На следующий день нас ждали в другом полку той же дивизии, где обещали показать, как обучаются разведчики. Солнце уже поднялось высоко над землей, когда мы добрались до окраины деревни, ставшей на время ареной войсковых занятий. Однако, сколько мы ни всматривались в прилегающую местность, никаких подразделений видно не было. И вдруг рядом с нами, в кустах, послышался легкий шорох. Я обернулся и увидел, как небольшая группа солдат в темных очках совершенно бесшумно пробиралась через заросли по оврагу, держа перед собой оружие в готовности к немедленной схватке с врагом. В их настороженных действиях чувствовалось нечто похожее на повадки тигра и казалось, что это не люди, а какие-то лесные хищники, неслышно подбиравшиеся к добыче.
    Мы похвалили роту за умелое ведение разведки и спросили Чжоу Хуна:
    - Почему все солдаты в очках?
    А как же иначе,- в свою очередь, удивился он,- ведь их сейчас учат, как надо действовать ночью. Чтобы приблизить разведчиков к ночным условиям, им выдаются темные очки.
    - Почему же нельзя проводить учения ночью? - спросил генерал А. Д. Румянцев.
    - Ночью,- невозмутимо продолжал Чжоу Хун,- командир роты не увидит всех ошибок, допущенных солдатами, и не сможет правильно оценить их действия.
    Подобный метод обучения для нас по меньшей мере был надуманным и оторванным от реальных условий, но китайцам он, вероятно, казался наилучшим».

    При прочтении этого отрывка сразу же вспомнился старый советский анекдот: Леонид Ильич Брежнев выступает перед космонавтами:
    - По нашим данным, сегодня американцы полетели на Луну. Поэтому перед вами ставится почетная задача – вы полетите на Солнце.
    - Леонид Ильич, но на Солнце температура миллион градусов!!! Мы же сгорим!!!
    - Вы что думаете, в Политбюро дураки сидят? Полетите ночью!
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Хорхе Луис Борхес Мужчина из розового кафе

    Сообщение  KoT в 30/11/2013, 20:24

    Читал еще мальчишкой и очень меня впечатлило!
    Вобщем рекомендую!

    Хорхе Луис Борхес

    Мужчина из розового кафе



    Вы, значит, хотите узнать о покойном Франсиско Реале. Давно это было. Столкнулся я с ним не в его округе - он ведь обычно шатался на Севере, там, где озеро Гуадалупе и Батерия. Всего три раза мы с ним встретились, да и то одной ночью, но ту ночь мне вовек не забыть, потому как тогда в мое ранчо пришла жить со мной Луханера, а Росендо Хуарес навеки покинул Аррожо. Ясное дело, откуда вам знать это имя, но Росендо Хуарес, по прозвищу Грешник, был верховодом в нашем селении Санта Рита. Он заправски владел ножом и был из парней дона Николаса Паредеса, который служил Морелю. Умел щегольнуть в киломбо, заявляясь туда на своем вороном в сбруе, украшенной серебряными бляхами. Мужчины и собаки его уважали, и женщины тоже. Все знали, что на его счету двое убитых. Носил он на своей сальной гриве высокую шляпу с узенькими полями. Судьба его, как говорится, баловала. Мы, парни из этого пригорода, души в нем не чаяли, даже сплевывали, как он, сквозь зубы. И вот одна-единственная ночь показала, каков Росендо на деле.

    Поверьте мне - все затеялось в ту жуткую ночь с приезда чертова фургона на красных колесах, битком набитого людьми. Он то и дело застревал на наших немощеных улочках между печей с чернеющими дырами для обжига глины. Двое в темном, как сумасшедшие, бренчали на гитарах, парень, развалившийся на козлах, кнутом хлестал собак, брехавших на коня; а посредине сидел безмолвный человек, укутавшись в пончо. Это был Резатель, все его знали, и ехал он драться и убивать. Ночь была свежая, словно благословение Божие. Двое приезжих тихо лежали сзади, на скатанном тенте фургона, словно бы одиночество тащилось за балаганом. Таково первое событие из всех, нас ожидавших, но про то мы узнали позже. Местные парни уже давно топтались в салоне Хулии - большом цинковом бараке, что на развилке дороги Гауны и реки Мальдонадо. Заведение это всякий мог издали приметить по свету, который отбрасывал бесстыжий фонарь, да и по шуму тоже. Хотя дело было поставлено скромно, Хулия - хозяйка усердная и услужливая - устраивала танцы с музыкой, спиртным угощала, и все девушки танцевали ладно и лихо. Но Луханера, принадлежавшая Росендо Хуаресу, не шла ни в какое сравнение с ними. Она уже умерла, сеньор, и, бывает, годами я о ней не думаю, но надо было видеть ее в свое время - одни глаза чего стоили. Увидишь ее - не уснешь.

    Канья, милонга, женщины, ободряюще бранное слово Росендо и его хлопок по плечу, в котором я хотел бы видеть выражение дружбы, - в общем, я был счастлив сверх меры. Подружка в танцах попалась мне чуткая - угадывала каждое мое движение. Танго делало с нами все, что хотело, - и подстегивало, и пьянило, и вело за собой, и опять отдавало друг другу. Все забылись в танцах, как в каком-то сне, но мне вдруг показалось, что музыка зазвучала громче, - это к ней примешались звуки гитар с фургона, который подкатывал ближе. Тут ветер, донесший бренчанье, утих, и я опять подчинился собственному телу, и телу своей подруги, и велениям танца. Однако вскоре раздался сильный стук в дверь, и властный голос велел открыть. Потом тишина, грохот распахнутой двери, и вот человек уже в помещении. Человек походил на свой голос.

    Для нас он пока еще не был Франсиско Реаль, а высокий и крепкий парень, весь в черном, со светло-коричневым шарфом через плечо. Остроскульным лицом своим, помнится, смахивал на индейца.

    Когда дверь распахнулась, она меня стукнула. Я опешил и тут же невольно хватил его левой рукой по лицу, а правой взялся за нож, спрятанный слева в разрезе жилета. Но недолго я воевал. Пришелец сразу дал всем понять, что он малый не промах: вмиг выбросил руки вперед и отшвырнул меня, как щенка, путающегося под ногами. Я так и остался сидеть, засунув руку за жилет, сжав рукоятку ненужного оружия. А он пошел как ни в чем не бывало дальше. Шел, и был выше всех тех, кого раздвигал, и словно бы их не видел. Сначала-то первые - сплошь итальянцы-раззявы - веером перед ним расступились. Так было сначала. А в следующих. рядах уже наготове стоял Англичанин, и раньше, чем чужак его оттолкнул, он плашмя ударил того клинком. Стоило видеть этот удар, тут и все распустили руки. Заведение было десятка с два метров в длину, и чужака прогоняли почти как сквозь строй: били, плевали, свистели, от конца до конца. Поначалу пинали ногами, потом, видя, что сдачи он не дает, стали попросту шлепать ладонью или похлестывать шарфом, словно бы издеваясь над ним. И еще словно бы сохраняя его для Росендо, который, однако, не трогался с места и молча стоял, привалившись спиной к задней стенке барака. Он спешно затягивался сигаретой, будто уже видел то, что открылось нам позже. Резатель, окровавленный и словно окаменевший, был вынесен к нему волнами шутейной потасовки. Освистанный, исхлестанный, заплеванный, он начал говорить только тогда, когда узрел перед собой Росендо. Уставился на него, отер лицо рукой и сказал:

    - Я - Франсиско Реаль, пришел с Севера. Я - Франсиско Реаль, по прозванию Резатель. Мне не до этих заморышей, задиравших меня,- мне надо найти мужчину. Ходят слухи, что в ваших краях есть отважный боец на ножах, душегуб, и зовут его люди - Грешник. Я хочу повстречаться с ним да просить показать мне, безрукому, что такое смельчак и мастер.

    Так он сказал, не спуская глаз с Росендо Хуареса. Теперь в его правой руке сверкал большой нож, который он, наверное, хоронил в рукаве. Те, кто гнал его, отступили и стали вокруг, и все мы глядели в полном молчании на них обоих. Даже морда слепого мулата, пилившего скрипку, застыла в тревоге.

    Тут я слышу, сзади задвигались люди, и вижу в проеме двери шесть или семь человек - людей Резателя. Самый старый, с виду крестьянин, с седыми усами и словно дубленой кожей, шагнул ближе и вдруг засмущался, увидав столько женщин и столько света, и уважительно скинул шляпу. Другие настороженно ждали, готовые сунуться в драку, если будет игра нечистой.

    Что же между тем случилось с Росендо, почему он не бьет, не топчет этого наглого задаваку? А он все молчал, не поднимая глаз на него. Сигарету, не знаю, то ли он сплюнул, то ли она сама с губ скатилась. Наконец выдавил несколько слов, но так тихо, что с той стороны салона никто не расслышал, о чем была речь. Франсиско Реаль его задирал, а он отговаривался. Тут мальчишка - из чужаков - засвистел. Луханера зло на него поглядела, тряхнула косами и двинулась сквозь толпу девушек и посетителей; она шла к своему мужчине, она сунула руку ему за пазуху и вынула нож и подала ему со словами:

    - Росендо, я верю, ты живо его усмиришь.

    Под потолком вместо оконца была широкая длинная щель, глядевшая прямо на реку. В обе руки принял Росендо нож и оглядел его, словно бы не узнал. Вдруг распрямился, подался назад, и нож вылетел в щель наружу и затерялся в реке Мальдонадо. Меня точно холодной водой окатили.

    - Мне противно тебя потрошить,- сказал Резатель и замахнулся, чтобы ударить Росендо. Но Луханера его удержала, закинула руки ему на шею, глянула на него колдовскими своими глазами и с гневом сказала:

    - Оставь ты его, он не мужчина, он всех нас обманывал.

    Франсиско Реаль замер, помешкал, а потом обнял ее - равно как навеки и велел музыкантам играть милонгу и танго, а всем остальным - танцевать. Ми-лонга, что пламя степного пожара, охватила барак, от одного конца до другого. Реаль танцевал старательно, но без всякого пыла - ведь ее он уже получил. Когда они оказались у двери, он крикнул:

    - Шире круг, веселее, сеньоры, она пляшет только со мной!

    Сказал, и они вышли, щека к щеке, словно бы опьянев от танго, словно бы танго их одурманило.

    Меня кинуло в жар от стыда. Я сделал пару кругов с какой-то девчонкой и бросил ее. Наплел, что мне душно, невмоготу, и стал пробираться вдоль стенки к выходу. Хороша эта ночка, да для кого? На углу улицы стоял пустой фургон с двумя гитарами-сиротами на козлах. Взгрустнулось мне при виде их, заброшенных, будто и сами мы ни к черту не годимся. И злость взяла при мысли, что мы никто и ничто. Схватил я гвоздику, заложенную за ухо, швырнул ее в лужу и смотрел на нее с минуту, чтобы ни о чем не думать. Мне хотелось бы оказаться уже в завтрашнем дне, хотелось выбраться из этой ночи. Тут кто-то поддел меня локтем, а мне от этого даже легче стало. То был Росендо; он один уходил из поселка.

    - Всегда под ноги лезешь, мерзавец, - ругнул он меня мимоходом; не знаю, душу себе облегчить захотел или просто так. Он направился в самую темень, к реке Мальдонадо. Больше я его никогда не видел.

    Я стоял и смотрел на то, что было всей моей жизнью, - на небо, огромное, дальше некуда; на речку, бьющуюся там, внизу, в одиночку; на спящую лошадь, на немощеную улицу, на печки для обжига глины - и подумалось мне: видно, и я из той сорной травы, что разрослась на свалке меж старых костей вместе с "жабьим цветком". Да и что могло вырасти в этой грязи, кроме нас, пустозвонов, робеющих перед сильным. Горлодеры и забияки, всего-то. И тут же подумал: нет, чем больше мордуют наших, тем мужественнее надо быть. Мы - грязь? Так пусть кружит милонга и дурманит спиртное, а ветер несет запах жимолости. Напрасно была эта ночь хороша. Звезд наверху насеяно, не сосчитать, одни над другими - голова шла кругом. Я старался утешить себя, говоря что ко мне не имеет касательства все происшедшее, но трусливость Росендо и нестерпимая смелость чужого слишком сильно задели за сердце. Даже лучшую женщину на ночь смог с собой увести долговязый. На эту ночь и еще на многие, а может быть и на веки вечные, потому как Луханера - дело серьезное. Бог знает куда они делись. Далеко уйти не могли. Наверное, милуются в ближайшем овраге.


    Когда я, наконец, возвратился, все танцевали как ни в чем не бывало.

    Проскользнув незаметно в барак, я смешался с толпой. Потом увидал, что многие наши исчезли, а пришельцы танцуют танго рядом с теми, кто еще оставался. Никто никого не трогал и не толкал, но все были настороже, хотя и соблюдали приличие. Музыка словно дремала, а женщины лениво и нехотя двигались в танго с чужими.

    Я ожидал событий, но не таких, какие случились.

    Вдруг слышим, снаружи рыдает женщина, а потом голос, который мы уже знали, но очень спокойный, даже слишком спокойный, будто какой-то потусторонний, ей говорит:

    - Входи, входи, дочка, - а в ответ снова рыдание.

    Тогда в голосе стала проглядывать злость: - Отвори, говорю тебе, подлая девка, отворяй, сука! - Тут скрипучая дверь приоткрылась, и вошла Луханера, одна. Вошла, спотыкаясь, будто кто-то ее подгонял.

    - Ее подгоняет чья-то душа, - сказал Англичанин.

    - Нет, дружище, - покойник, - ответил Резатель. Лицо у него было словно у пьяного. Он вошел, и мы расступились, как раньше; сделал, качаясь, три шага - высокий до жути - и бревном повалился на землю. Один из приехавших с ним положил его на спину, а под голову сунул скаток из шарфа и при этом измазался кровью. И мы увидали, что у лежавшего - рана в груди; кровь запеклась, и пунцовый разрез почернел, чего я вначале и не заметил, так как его закрывал темный шарф. Для врачевания одна из женщин принесла крепкую канью и жженые тряпки. Человек не в силах был говорить. Луханера опустила руки и смотрела на умиравшего сама не своя. Все вопрошали друг друга глазами и ответа не находили, и тогда она, наконец, сказала: мол, как они вышли с Резателем, так сразу отправились в поле, а тут словно с неба свалился какой-то парень, и полез, как безумный, в драку, и ножом нанес ему эту рану, и что она готова поклясться, что не знает, кто это был, но это был не Росендо. Да кто ей поверил?

    Мужчина у наших ног умирал. Я подумал: нет, не ошиблась рука у того, кто проткнул ему грудь. Но мужчина был стойким. Как только он грохнулся оземь, Хулия заварила мате, и мате пошел по кругу, и когда, наконец, мне достался глоток, человек еще жил. "Лицо мне закройте",- сказал он тихо, потому как силы его уже истощились. Осталась одна только гордость, и не мог он стерпеть такого, чтобы люди глазели на предсмертные судороги. Кто-то поставил ему на лицо черную шляпу с высокой тульей. Он умер под шляпой, без стона. Когда грудь перестала вздыматься, люди осмелились приоткрыть лицо. Выражение - усталое, как у всех мертвецов. Он был один из самых храбрых мужчин, какие были тогда, от Батерии на Севере до самого Юга. Как только я убедился, что он мертвый и бессловесный, я перестал его ненавидеть.

    - Живем для того, чтобы потом умереть, - сказала женщина из толпы, а другая задумчиво прибавила:

    - Был настоящий мужчина, а нужен теперь только мухам.

    Тут чужаки пошептались между собой, и двое крикнули в один голос:

    - Его убила женщина!

    Кто-то рявкнул ей прямо в лицо, что это она, и все ее окружили. Я позабыл, что мне надо остерегаться, и молнией ринулся к ней. Сам опешил и людей удивил. Почувствовал, что на меня смотрят многие, если не сказать все. И тогда я насмешливо крикнул:

    - Да поглядите на ее руки. Хватит ли у нее сил и духа, чтобы всаживать в него нож!

    И добавил с этаким ухарством:

    - Кому в голову-то взбредет, что покойник, который, говорят, был убивцем в своем поселке, найдет себе смерть, да такую лютую, в наших дохлых местах, где ничего не случается, если не кончил его неизвестно кто и неизвестно откуда взявшийся, чтобы нас позабавить, а потом уйти восвояси?

    Эта байка пришлась всем по вкусу.

    А меж тем в тишине мы услышали цокот конских копыт. Приближалась полиция. У всех были свои основания - у кого большие, у кого меньшие - не вступать с ней в лишние разговоры, и потому порешили, что самое лучшее выбросить мертвое тело в речку. Помните вы ту длинную прорезь вверху, в которую вылетел нож? Через нее ушел и мужчина в черном. Его подняло множество рук, и от мелких монет, и от крупных бумажек его тоже избавили, эти руки, а кто-то отрубил ему палец, чтобы высвободить перстень. Досталось им, сеньор, вознаграждение от сирого бедняги упокойника, после того как его кончил другой - мужчина еще почище. Один мощный бросок, и его взяли бурные, все повидавшие воды. Не знаю, хватило ли времени вытащить из него кишки, чтобы он не всплыл,- я старался не глядеть на него. Старик с седыми усами не сводил с меня глаз. Луханера воспользовалась суетой и сбежала.

    Когда сунули к нам нос представители власти, все опять танцевали. Незрячий скрипач вспомянул хабанеры, каких теперь не услышишь. На небесах занималась заря. Столбики из ньяндубая вокруг загонов одиноко маячили на косогоре, потому как тонкая проволока между ними не различалась в рассветную пору.

    Я спокойно пошел в свое ранчо, стоявшее неподалеку. Вдруг вижу - в окне огонек, который тут же погас. Ей-богу, как понял я, кто меня ждет, ног под собой не почуял. И вот, Борхес , тогда-то я снова вытащил острый короткий нож, который прятал вот здесь, под левой рукой, в жилете, и опять его осмотрел, и был он, как новенький, чистый, без единого пятнышка крови.
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 30/11/2013, 20:34

    Борхес Хорхе Луис.
    История Росендо Хуареса


    Было одиннадцать вечера. Я вошел в альмасен на пересечении улиц
    Боливара и Венесуэлы, где теперь бар. Из угла меня окликнул человек. В его
    манере было что-то властное, во всяком случае, я сразу повиновался. Он сидел
    за одним из столиков, и я почему-то решил, что он здесь давно, перед пустой
    рюмкой. Он был среднего роста, похож на простого ремесленника или
    крестьянина прежних времен. Его негустые усы были с проседью. Недоверчивый,
    как все столичные жители, он не расстался с шарфом. Он пригласил меня
    выпить. Я сел, и мы разговорились. Это было в тридцатые годы. Человек
    сказал:
    -- Вы обо мне только слышали, но я-то вас знаю, сеньор. Я Росендо
    Хуарес. Покойный Паредес рассказывал вам обо мне. У старика были свои
    причуды; он любил приврать, и не затем, чтобы обмануть, а чтобы развлечь
    людей. Сейчас, когда нам обоим нечего делать, я расскажу, что на самом деле
    произошло в ту ночь. Ночь, когда был убит Резатель. Вы, сеньор, описали это
    в рассказе, которого я не в состоянии оценить, но хочу, чтобы вы знали
    правду, а не только вранье.
    Он помолчал, как бы припоминая, и продолжал:
    -- Бывают вещи, которые понимаешь с годами. То, что случилось в ту
    ночь, началось давно. Я вырос в квартале Мальдонадо, за Флорестой. Это
    никчемная дыра, которую, к счастью, почистили. Я всегда считал, что
    прогресса не остановить. Ну а где родиться -- не выбираешь. Мне так никогда
    и не удалось узнать имени отца. Моя мать, Клементина Хуарес, достойная
    женщина, зарабатывала на хлеб глажением. Мне кажется, она была из Энтре-Риос
    или с востока, во всяком случае, она упоминала о родне в городке
    Консепсьон-дель-Уругвай. Я рос как трава. Выучился драться на палках. Тогда
    нам еще не нравился футбол, его считали английской выдумкой.
    Однажды вечером в альмасене ко мне привязался парень, Гармендиа. Я не
    отвечал, но он был пьян и не отставал. Мы вышли; уже с тротуара он крикнул в
    приоткрытую дверь:
    -- Погодите, я сейчас вернусь!
    Нож у меня был с собой; мы шли к берегу ручья, медленно, не спуская
    друг с друга глаз. Гармендиа был на несколько лет старше; мы не раз дрались,
    и я чувствовал, что он собирается прирезать меня. Я шел по правой стороне
    проулка, он -- по левой. Он споткнулся о кучу мусора. Только он покачнулся,
    я бросился на него не раздумывая. Я разбил ему лицо, мы сцепились; в такие
    минуты может случиться что угодно; в конце концов я ножом нанес ему удар,
    который оказался решающим. И только потом почувствовал, что он тоже поранил
    меня, легонько царапнул. В эту ночь я понял, что убить человека нетрудно, и
    еще узнал, как это делается. Ручей был далеко внизу; чтобы не терять
    времени, я спрятал убитого за кирпичной печью. По глупости я забрал
    перстень, который он обычно носил. Надел его, надвинул шляпу и вернулся в
    альмасен. Не спеша вошел и сказалзал:
    -- Похоже, что вернулся-то я.
    Я заказал стакан водки, он был мне необходим. Тут кто-то обратил мое
    внимание на пятно крови.
    Всю ночь я проворочался на раскладушке и не заснул до утра. Когда
    зазвонили к службе, за мной пришли двое полицейских. Покойная мама,
    бедняжка, расплакалась во весь голос. Они потащили меня как преступника. Два
    дня и две ночи мне пришлось просидеть в одиночке. Никто не приходил
    навестить меня, только Луис Ирала, верный друг, но ему не дали разрешения.
    Как-то утром полицейский инспектор велел привести меня. Он сидел, развалясь
    на стуле, и, не глядя на меня, спросил:
    -- Так это ты отправил на тот свет Гармендию?
    -- Если вы так говорите... -- ответил я.
    -- Меня следует называть "сеньор". Тебе нет смысла отказываться и
    запираться. Вот показания свидетелей и перстень, найденный у тебя дома.
    Подписывай сразу признание.
    Он обмакнул перо в чернильницу и протянул мне.
    -- Дайте подумать, сеньор инспектор, -- догадался я попросить.
    -- Я даю тебе двадцать четыре часа, чтобы ты подумал хорошенько, в
    одиночке. И не буду тебя торопить. Если не образумишься, окажешься на улице
    Лас-Эрас.
    Легко себе представить, что я не понял, что к чему.
    -- Если согласишься, просидишь всего несколько дней. Потом тебя
    выпустят, и дон Николас Паредес заверил меня, что уладит твое дело.
    Дней оказалось десять. В конце концов они договорились со мной.
    Я подписал, что они хотели, и один из охранников отвел меня на улицу
    Кабрера.
    У коновязи стояли лошади, у дверей и внутри толпилось людей больше, чем
    в борделе. Это оказался комитет. Дон Николас, который пил мате, наконец
    принял меня. Не торопясь он объяснил, что пошлет меня в Морон, где идет
    подготовка к выборам. Он направлял меня на пробу к сеньору Лаферреру. Письмо
    написал юноша в черном, сочинявший стихи, в которых, как я услышал, речь шла
    о домах для престарелых и о гнусности, темах, не представляющих интереса для
    просвещенной публики. Я поблагодарил его и вышел. Стражник уже испарился.
    Все вышло к лучшему. Провидение ведает, что творит. Смерть Гармендии,
    которая поначалу так тяготила меня, теперь открывала мне путь. Конечно,
    власти держали меня в кулаке. Если бы я не служил партии, меня бы засадили,
    но я не жалел сил, и мне доверяли.
    Сеньор Лаферрер предупредил меня, чтобы я вел себя как положено и что я
    стану его телохранителем. Я делал то, чего от меня ждали. В Мороне и позже,
    в квартале, я заслужил доверие начальства. Полиция и партия создали мне
    славу отчаянного; я играл важную роль на выборных подмостках столицы и
    провинции. Выборы прежде были недолгие. Мне не хочется вас утомлять, сеньор,
    описанием кровавых происшествий. Я всегда терпеть не мог радикалов, которые
    все продолжают Цепляться за своего Алема. Меня уважал каждый. Я завел
    женщину, Луханеру, и прекрасную рыжую, с красивым отливом лошадь. Годами я
    изображал Морейру, как в свое время каждый второй гаучо. Развлекался картами
    и полынной настойкой.
    Мы, старики, как разболтаемся -- не остановишь, но я приближаюсь к
    тому, о чем собирался рассказать. Не знаю, упоминал ли я уже о Луисе Ирале.
    Друге, каких мало. Он был уже в годах, но никакой работы не боялся и любил
    меня. И ни с какими комитетами в жизни не связывался. Зарабатывал на жизнь
    ремеслом столяра. Ни к кому не лез и не позволял никому лезть к себе.
    Однажды утром он зашел ко мне и сказал:.
    -- Пришел рассказать тебе, что от меня ушла Касильда. Ее увел Руфино
    Агилера.
    С этим типом я уже сталкивался в Мороне. Я ответил:
    -- Да я его знаю. Он не самый худший из семейства Агилера.
    -- Худший или нет, ему придется иметь дело со мной. Я подумал и сказал:
    -- Никто у тебя ничего не отнял. Если Касильда ушла от тебя, значит,
    она любит Руфино, а ты ей безразличен.
    -- А что скажут люди? Что я трус?
    -- Мой тебе совет: не впутывайся в историю из-за того, что могут
    сказать люди, и из-за женщины, которая уже не любит тебя.
    -- Мне до нее нет дела. Мужчина, который больше пяти минут думает о
    женщине, не мужчина, а тряпка. У Касильды нет сердца. В последнюю ночь,
    когда мы были вместе, она сказала, что я старею.
    -- Она сказала правду.
    -- Правда ранит. Кто мне сейчас нужен, так это Руфино.
    -- Смотри. Я видел его в деле на выборах в Мерло. Он смельчак.
    -- Думаешь, я боюсь?
    -- Я знаю, что ты не боишься, но подумай хорошенько. Одно из двух: либо
    ты убьешь и загремишь в тюрьму, либо он тебя убьет и ты отправишься на
    кладбище.
    -- Пускай? А как бы ты поступил на моем месте?
    -- Не знаю, но я примером служить не могу. Чтобы избежать тюрьмы, я
    сделался вышибалой в комитете.
    -- Я не буду вышибалой ни в каком комитете, мне нужно расквитаться.
    -- Значит, ты станешь рисковать своим спокойствием из-за неизвестно
    кого и женщины, которую уже не любишь?
    Он больше не слушал и ушел. На другой день стало известно, что он задел
    Руфино в магазине в Мороне и что Руфино убил его.
    Он шел на смерть, и его убили, честно, один на один. Я дал ему
    дружеский совет, но чувствовал себя виноватым.
    Через несколько дней после похорон я пошел на петушиные бои. Они мне
    никогда особо не нравились, но в это воскресенье было просто тошно. Проходя
    мимо этих птиц, я пожелал им лопнуть.
    В ночь, о которой я рассказываю, вернее, в ночь, на которой мой рассказ
    кончается, я договорился с приятелями пойти на танцы у Парды. Сколько лет
    прошло, а я и сейчас помню цветастое платье моей подруги. Веселились под
    открытым небом. Не обошлось и без шумных пьяниц; но я позаботился, чтоб все
    шло, как Бог велит. Двенадцати не было, когда явились чужаки. Один, которого
    звали Резатель и который был предательски убит той же ночью, заказал для
    всех выпивку. Ему хотелось воспользоваться случаем и показать, что мы с ним
    оба из одного теста. Но он что-то замышлял: подошел ближе и стал меня
    нахваливать. Сказал, что он с Севера, что туда дошли слухи обо мне. Я не
    мешал ему говорить, но начал подозревать неладное. Он не переставая пил
    можжевеловую, может быть, чтобы придать себе храбрости, и в конце концов
    вызвал меня драться. И тут случилось то, чего никто не хочет понять. В этом
    шальном задире я увидел себя как в зеркале, и меня охватил стыд. Страха не
    было; если бы я боялся, наверное, полез бы в драку. Я остался стоять как ни
    в чем не бывало. Он, придвинувшись еще ближе, крикнул, чтобы всем было
    слышно:
    -- Вот и видно, что ты трус!
    -- Пускай, -- сказал я. -- Я не боюсь прослыть трусом. Можешь добавить,
    если нравится, что ты оскорбил мою мать и опозорил меня. Ну что, полегчало?
    Луханера вытащила нож из-за жилета, я обычно носил его там, и в гневе
    вложила мне его в руку, сказав:
    -- Росендо, я думаю, он тебе понадобится.
    Я бросил нож и не торопясь вышел. Люди в изумлении расступались. Мне не
    было дела до того, что они Думают.
    Чтобы кончить с этой жизнью, я бежал в Восточную Республику, где стал
    возчиком. После возвращения поселился здесь. Сан-Тельмо всегда был тихим
    кварталом
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 30/11/2013, 20:40

    Борхес Хорхе Луис.
    Встреча


    Пробегая утренние газеты, в них ищут забытья или темы для случайного
    вечернего разговора, поэтому стоит ли удивляться, что никто уже не помнит --
    а если и помнит, то как сон -- о нашумевшем когда-то происшествии, героями
    которого были Манеко Уриарте и Дункан. Да и случилось это году в 1910-м,
    году кометы и столетия Войны за независимость, а все мы с тех пор слишком
    многое обрели и потеряли. Обоих участников давно уже нет в живых; свидетели
    же торжественно поклялись молчать. Я тоже поднимал руку, присягая, и
    чувствовал важность этого обряда со всей романтической серьезностью своих
    девяти-десяти лет. Не знаю, заметили ли остальные, что я давал слово; не
    знаю, насколько они сдержали свое. Как бы там ни было, вот мой рассказ со
    всеми неизбежными отклонениями, которыми он обязан истекшему времени и
    хорошей (или плохой) литературе.
    В тот вечер мой двоюродный брат Лафинур взял меня отведать жаркого в
    "Лаврах" -- загородном поместье кого-то из своих друзей. Не могу указать его
    точного расположения; пусть это будет один из тех зеленых и тихих северных
    пригородов, которые спускаются к реке и ничем не напоминают о громадной
    столице и окружающей ее равнине. Поезд шел так долго, что путь показался мне
    бесконечным, но, как известно, время для детей вообще течет медленней. Уже
    темнело, когда мы вошли в ворота поместья. Там, почудилось мне, все было
    древним, изначальным: аромат золотящегося мяса, деревья, собаки, хворост и
    объединивший мужчин костер.
    Гостей я насчитал с дюжину, все -- взрослые. Старшему, выяснилось
    потом, не было и тридцати. Каждый, как я вскоре понял, знал толк в
    предметах, на мой взгляд, не стоивших серьезного разговора: скаковых
    лошадях, костюмах, автомобилях, дорогих женщинах. Никто не подтрунивал над
    моей робостью, меня не замечали. Барашек, мастерски и без суеты
    приготовленный одним из пеонов, надолго занял нас в просторной столовой.
    Поговорили о выдержке вин. Нашлась гитара; брат, помню, спел "Старый дом" и
    "Гаучо" Элиаса Регулеса, а потом -- несколько десим на жаргоне, непременном
    "лумфардо" тех лет, о ножевой драке в заведении на улице Хунин. Принесли
    кофе и сигары. О возвращении домой не было и речи. Я почувствовал (говоря
    словами Лугонеса) страх, что уже слишком поздно, но не решился посмотреть на
    часы. Чтобы скрыть свое одиночество ребенка среди взрослых, я без
    удовольствия проглотил бокал-другой. Уриарте громко предложил Дункану партию
    в покер один на один. Кто-то заметил, что это не слишком интересно, и
    убеждал сыграть вчетвером. Дункан согласился, но Уриарте, с упорством,
    которого я не понял и не попытался понять, стоял на своем. Кроме труко,
    когда, по сути, коротают время за проделками и стихами, и незатейливых
    лабиринтов пасьянса, я не любил карт. Никем не замеченный, я выскользнул из
    комнаты. Незнакомый и сумрачный особняк (свет горел только в столовой)
    говорит ребенку больше, чем неведомая страна -- путешественнику. Шаг за
    шагом я обследовал комнаты; помню бильярдный зал, галерею с прямоугольниками
    и ромбами стеклышек, пару кресел-качалок и окно, за которым виднелась
    беседка. В темноте я потерял дорогу; наконец на меня наткнулся хозяин дома,
    по имени, сколько теперь помню, что-то вроде Асеведо или Асеваль. По доброте
    или из коллекционерского тщеславия он подвел меня к застекленному шкафу. При
    свете лампы блеснуло оружие. Там хранились ножи , побывавшие не в одной
    славной переделке. Он рассказал, что владеет клочком земли в окрестностях
    Пергамино и собрал все это, колеся по провинции. Открыв шкаф и не глядя на
    таблички, он поведал мне истории всех экспонатов, похожие одна на другую и
    различавшиеся разве что местом и временем. Я поинтересовался, нет ли среди
    них ножа Морейры, слывшего в ту пору образцом гаучо, как потом Мартин Фьерро
    и Дон Сегундо Сомбра. Он ответил, что такого нет, но есть Другой, не хуже, с
    полукруглой крестовиной. Вдруг послышались возбужденные голоса. Он мигом
    закрыл шкаф, я бросился за ним.
    Уриарте вопил, что партнер шельмует. Остальные сгрудились вокруг.
    Дункан, помню, возвышался надо всеми, крепкий, сутуловатый, с бесстрастным
    лицом и светлыми, почти белыми волосами; Манеко Уриарте был юркий,
    темноголовый, вероятно, не без индейской крови, с жидкими задорными усиками.
    Все были заметно пьяны; не скажу, вправду ли на полу валялись две-три пустые
    бутылки, или эта мнимая подробность навеяна моей страстью к кино. Уриарте не
    замолкал, бранясь поначалу язвительно, а потом и непристойно. Дункан,
    казалось, не слышал; в конце концов, словно устав, он поднялся и ткнул
    Уриарте кулаком. Очутившись на полу, Уриарте заорал, что не спустит
    обидчику, и вызвал Дункана на дуэль.
    Тот отказался и прибавил, как бы оправдываясь:
    -- Дело в том, что я тебя боюсь.
    Все расхохотались.
    Уриарте, уже встав на ноги, отрезал:
    -- Драться, и сейчас же.
    Кто-то -- прости ему Бог -- заметил, что оружие искать недалеко.
    Не помню, кто открыл шкаф. Манеко Уриарте взял! себе клинок поэффектнее
    и подлиннее, с полукруглой! крестовиной; Дункан, почти не глядя, -- нож с
    деревянной ручкой и клеймом в виде кустика на лезвии. Выбрать меч, вставил
    кто-то, вполне в духе Манеко: он любит играть наверняка. Никто не удивился,
    что в этот миг его рука дрогнула; все были поражены, когда то же произошло с
    Дунканом.
    Традиция требует, чтобы решившие драться уважали дом, где находятся, и
    покинули его. То ли в шутку, то ли всерьез мы вышли в сырую ночь. Я захмелел,
    но не от вина, а от приключения; мне хотелось, чтобы на моих глазах совершилось
    убийство и я мог рассказывать и помнить об этом. Кажется, в тот миг взрослые
    сравнялись со мной. И еще я почувствовал, как нас опрокинуло и понесло
    неумолимым водоворотом. Я не слишком верил в обвинения Манеко; все считали,
    что дело здесь в давней вражде, подогретой вином.
    Мы прошли под деревьями, миновали беседку. Уриарте и Дункан шагали
    рядом; меня удивило, что они следят друг за другом, словно опасаясь подвоха.
    Обогнули лужайку. Дункан с мягкой решимостью уронил:
    -- Это место подойдет.
    Двое замерли в центре. Голос крикнул:
    -- Бросьте вы эти железки, давайте врукопашную!
    Но мужчины уже схватились. Сначала они двигались неуклюже, как будто
    боялись пораниться; сначала каждый смотрел на клинок другого, потом уже --
    только в глаза. Уриарте забыл свою вспыльчивость, Дункан -- свое безучастье
    и презрение. Опасность преобразила их: теперь сражались не юноши, а мужчины.
    Я воображал себе схватку хаосом стали, но, оказалось, мог следить -- или
    почти следить -- за ней, словно это была шахматная партия. Конечно, годы
    подчеркнули или стерли то, что я тогда видел. Сколько это длилось, не помню;
    есть события, которые не умещаются в привычные мерки времени.
    Вместо пончо, которыми в таких случаях заслоняются, они подставляли
    ударам локти. Вскоре исполосованные рукава потемнели от крови. Пожалуй, мы
    ошибались, считая их новичками в подобном фехтовании. Тут я заметил, что они
    ведут себя по-разному. Оружие было слишком неравным. Чтобы сократить разрыв,
    Дункан старался подойти ближе; Уриарте отступал, нанося длинные удары снизу.
    Тот же голос, который напомнил о шкафе, прокричал:
    -- Они убьют друг друга! Разнимите их!
    Никто не двинулся с места. Уриарте попятился. Дункан атаковал. Тела их
    почти соприкасались. Нож Уриарте тянулся к лицу Дункана. Вдруг, словно
    укоротившись, вошел ему в грудь. Дункан вытянулся в траве. И прошептал,
    почти выдохнул:
    -- Как странно! Точно во сне.
    Он не закрыл глаз и не шелохнулся. Я видел, как человек убил человека.
    Манеко Уриарте склонился над мертвым, прося у него прощения. Он плакал
    не скрываясь. То, что произошло, свершилось помимо него. Теперь я понимаю:
    он раскаивался не столько в злодеянии, сколько в бессмысленном поступке.
    Смотреть на это не было сил. То, чего я так желал, случилось и
    раздавило меня. Потом Лафинур рассказывал, что им пришлось потрудиться,
    извлекая нож . Стали совещаться. Решили лгать как можно меньше и облагородить
    схватку на ножах , выдав ее за дуэль на шпагах. Четверо, включая Асеваля,
    предложили себя в секунданты. В Буэнос-Айресе все можно устроить: друзья
    есть везде.
    На столе из каобы осталась куча английских карт и Кредиток. Их не
    хотели ни трогать, ни замечать.
    Позже я не раз подумывал довериться кому-нибудь из Друзей, но снова
    чувствовал, насколько заманчивее владеть тайной, чем раскрывать ее. Году в
    1929-м случайный разговор вдруг подтолкнул меня нарушить долгое молчание.
    Отставной полицейский комиссар дон Хосе Олаве Рассказывал мне о
    поножовщиках, заправлявших в низине Ретиро; этот народ, заметил он, не
    гнушался ничем, лишь бы одолеть соперника, но до Гутьерреса и братьев
    Подеста об открытых схватках здесь почти не слыхали. Я возразил, что был
    свидетелем одной из таких, и рассказал ему о событиях почти двадцатилетней
    давности.
    Он слушал с профессиональным вниманием, а потом спросил:
    -- Вы уверены, что ни Уриарте, ни другой, как его там, раньше не брали
    ножа в руки? В конце концов, они могли чему-то научиться у себя в поместьях.
    -- Не думаю, -- ответил я. -- Все в тогдашней компании хорошо знали
    друг друга, но для всех это было полной неожиданностью.
    Олаве продолжал, не спеша и словно размышляя вслух:
    -- Нож с полукруглой крестовиной... Прославились два таких ножа :
    Морейры и Хуана Альмады из Тапалькена. Что-то ожило у меня в памяти. Дон
    Хосе добавил:
    -- Еще вы упомянули нож с деревянной ручкой и клеймом в виде кустика.
    Таких известны тысячи, но один... -- Он на минуту смолк и потом продолжил:
    -- Имение сеньора Асеведо находилось в окрестностях Пер-гамино. По тем
    местам бродил в конце века еще один известный задира, Хуан Альманса. С
    первого своего убийства -- в четырнадцать лет -- он не расставался с таким
    коротким ножом : тот приносил ему удачу. Хуан Альманса и Хуан Альмада терпеть
    не могли друг друга, видно, потому, что их путали. Они долго искали встречи,
    но так и не сошлись. Хуана Альмансу убило шальной пулей на каких-то выборах.
    Другой, кажется, умер своей смертью на больничной койке в Лас-Флорес.
    Больше мы не обменялись ни словом. Каждый думал о своем.
    Девять-десять теперь уже мертвых мужчин видели то, что и я видел своими
    глазами, -- клинок, вошедший в тело, и тело, простертое под небом, -- но,
    оказывается, мы видели завершение совсем другой, куда более давней истории.
    Это не Манеко Уриарте убил Дункана: в ту ночь сражались не люди, а клинки.
    Они покоились рядом, в одном шкафу, пока руки не разбудили их. Наверно, они
    шевельнулись в миг пробужденья; вот почему задрожала рука Уриарте, вот
    почему задрожала рука Дункана. Они знали толк в сражениях -- они, а не их
    орудие, люди, -- и сражались в ту ночь как должно. Давным-давно искали они
    друг друга на длинных дорогах захолустья и наконец встретились, когда
    носившие их гаучо уже обратились в прах. В стальных лезвиях спала и зрела
    человеческая злоба.
    Вещи переживают людей. И кто знает, завершилась ли их история, кто
    знает, не приведется ли им встретиться снова

    lunfeng
    Модератор
    Модератор

    Сообщения : 632
    Опыт : 697
    Дата регистрации : 2009-02-22
    Возраст : 41
    Откуда : Брянск

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  lunfeng в 2/12/2013, 09:54

    Коркис-Боркис - это хорошо Laughing 
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 06:58

    lunfeng пишет:Коркис-Боркис - это хорошо Laughing 
    Прошу прощения за то, что выложил рассказы целиком, но по другому выглядит блекло и неуместно без контекста.
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 07:42

    Опять же автор из детства, поразивший мое воображение. Марк Олден и его произведение "Гири" (японское слово, понятие, означающее обязательство, преданность чемулибо, долг).
    Вначале немного описания ГГ(главного героя), потом его тренировка. Потом описание ГЗ (главного злодея), тренировка и финальный бой.



    Марк Олден.
    "Гири"

       
       Я только теперь ухватился
       За осознания нить 
       Мы клятву давали: «ПОМНИТЬ»,
       А в мыслях держали: «ЗАБЫТЬ».

       Танка (стихотворение) Сайго Хоши

       
      Пролог
       
       "Молодость – это ощущение справедливости и энергия. Энергия, стимулированная бу (боевыми искусствами) может перетекать в хорошие и плохие поступки. Поэтому если правильно следовать учению каратедо, то это отточит ваш характер и вы всегда будете стоять на страже справедливости. В противном случае, – когда учение используется для достижения злых целей, – вы становитесь червоточиной в человеческом обществе, вы оказываетесь на противоположном от человечества полюсе".
       Гичин Фунакоши, основоположник современного карате-до.



    Детектив сержант Манни Деккер ступил из заснеженного НьюЙорка, погруженного в ночную тьму, прямо в Японию.
    Он находился в «Фурине», частном японском клубе, который располагался на восточной стороне Пятьдесят Шестой улицы в Манхэттене. Название клубу было дано по изящному колокольчику, который висел над входом и тонко позванивал на ветру.
    Нельзя было сказать, что гайдзинов, – иностранцев, – в клубе принимали с распростертыми объятиями. «Фурин» был тем местом, где японские мужчины могли на минуткучасок забыть о том, что они находятся в центре США, послушать родную речь, пофлиртовать с профессиональными японскими или американскими гейшами, пригубить авамори, – мягкий картофельный коньяк, производящийся на Окинаве, – заключить между своими кое-какие сделки и скрепить подписанные документы ханкос – личными печатями.
    Для того, чтобы войти внутрь, Деккеру пришлось помахать перед собой мейши, деловой визиткой того японца, с которым у него была назначена встреча наверху, без посторонних. Если бы он не показал мейши, его, пожалуй, все равно пропустили бы, но зато потом показывали бы со всех сторон на него пальцем, как на ходячий пример самых дурных манер, какие только можно себе представить.
    Деккер передал свое пальто и шляпу миловидной гейше в кимоно и деревянных сандалиях. «Дипломат» он прихватил с собой и направился вслед за метрдотелем в темном костюме. Они миновали ресторан, который был устроен в очаровательном каменном саду с миниводопадом и карликовыми деревьями. В воздухе разносились ароматы местной кухни: нарезанная ломтями сырая рыба, под которой скрывался облитый уксусом рис; нежные воробушки на железных блюдах с обведенными углем контурами тушек; холодная гречишная лапша. Все это щекотало ему память. Перед мысленным взором пронеслись туманные образы Сайгона. Мичи... Теперь ему казалось, что счастье их любви длилось всего какието минуты, зато боль утраты мучила его многие годы.
    Мичи Чихара погибла...
    Детектив заметил, что на него смотрят. Сначала он уличил в этом группу мужчин, сидевших в углу.
    Они играли в го и обмахивались от руки расписанными веерами. Затем его взгляд натолкнулся на взгляды людей, сидевших у стойки бара. Они читали газеты, которые ежедневно доставлялись сюда прямо из Токио. Не обратили внимания на Деккера только те, кто смотрел по «видаку» записанный матч сумо, который проходил в токийской Кокугикан Арене. Деккера нисколько не смутило внимание к своей персоне со стороны большинства присутствующих. Ему даже захотелось здесь немного задержаться и посмотреть один поединок. Он знал, что каждый из них длится не более одной минуты. Борцысумоисты, весившие в среднем по триста пятьдесят фунтов, не были созданы для тех занятий, которые требуют выносливости. Однако, Деккера всегда поражало, как такие громилы могут быть такими оживленными, демонстрировать великолепное чувство баланса и равновесия, передвигаться с такой скоростью. Это были самые популярные в Японии атлеты.
    Тем не менее, Деккер решил идти дальше. Хорошие манеры требовали от него быть вовремя. Тем более, что это он выступил инициатором встречи с Уширо Канаи.
    В Манни Деккере было пять футов десять дюймов. Он был красив и сломанный нос не портил его мужской привлекательности. У него были темнокаштановые, вьющиеся волосы, такого же цвета усы. Ему было тридцать лет. Несмотря на стройность телосложения, его мускулатура была развита выше среднего уровня. Глаза, которые особенно притягивали женщин, отливали цветом морской глубины.
    В полиции он служил уже шесть лет. С тех самых пор, как уволился из морской пехоты. Ему потребовалось немногим больше двух лет, чтобы уже получить золотую бляху детектива.
    Что касается сломанного носа, то он был напоминанием об одном неудачном поединке на давнем турнире по карате, когда Деккер не успел заслониться блоком, а его противник не рассчитал силы собственного удара.
    Деккер был также информатором, «тихой мушкой». С этой стороны начальством у него были руководители особого подразделения в структуре департамента полиции. Информаторы набирались из полицейской академии и их фамилии держались в строжайшем секрете. Их обязанности состояли в том, чтобы замечать должностные преступления и подавать по этому поводу специальные рапорты. За это информаторы снискали ненависть со стороны почти всех нью-йоркских полицейских, особенно тех, что были не чисты на руку. Информатор каждый день ходил по лезвию бритвы. Такая жизнь Деккеру нравилась, тем более что он инстинктивно чувствовал грань между работой информатора и доносчика и никогда не переступал ее, дорожа своей честью.
    Опасности развлекали Деккера, но это вовсе не значило, что он пренебрегал элементарными мерами предосторожности. У каждого информатора был одинединственный контактер из вышестоящей инстанции. Обычно лейтенант или капитан. Информаторы и контактеры использовали псевдонимы и встречались в безопасных, глухих местах. Деккер внес в эту систему свое собственное усовершенствование: он никогда не видел своего контактера в лицо, – равно как и тот Деккера, – они поддерживали связь исключительно по телефону, причем все звонки исходили от сержанта.





    Уже рассвело, когда он покинул парк и по западной его оконечности, пересекая пустынные улицы, побежал в свое доджо, которое находилось на Шестьдесят Второй Западной. Достав ключи, он вошел внутрь, плотно закрыл за собой дверь и включил свет.
    Доджо, когдато было крохотной шляпной фабрикой. Зал представлял собой просторную комнату с высокими потолками, лакированным деревянным полом, зеркальной стеной и окнами, которые выходили на Линкольн Центр и Бродвей.
    Деккер глубоко вздохнул и понял, что теперь он наконец почувствовал себя дома.
    Зайдя в раздевалку для инструкторов, он разделся, обтерся полотенцем и забинтовал эластичным бинтом поврежденное колено. Затем он облачился в один из двух хранившихся в его шкафу ги, вышел из раздевалки и остановился в центре тренировочного зала. Склонился в традиционном поклоне, перенеся всю тяжесть на здоровую ногу, а поврежденное колено повернув чуть в сторону.
    Затем он прошел к большому фотографическому снимку, забранному в рамку, и низко поклонился ему. На фотографии был изображен Гичин Фуникоши, седовласый японец, взгляд которого излучал достоинство и силу. Фуникоши был основателем современного карате, человеком, который систематизировал все древние формы боевых искусств и перевел свой труд с родного окинавского наречия на японский язык.
    Вернувшись в центр зала, Деккер около пяти минут неподвижно сидел на полу, закрыв глаза. Он занимался медитацией. Когда его сознание успокоилось и очистилось от всего постороннего, он открыл глаза, повернулся в сторону фотографии и еще раз поклонился старику.
    Он начал с тридцати минут упражнений на растяжку мышц. Сначала совершил несколько вращении шеей, которые, словно стальные обручи, спускались все ниже, передаваясь верхней части тела, позвоночнику, рукам и ногам. Затем он стал медленно расставлять ноги и в конце концов опустился на пол в великолепном шпагате. Пружинил в этой позиции не меньше минуты, потом поднялся и стал поочередно рывками поднимать ноги перед собой, разрабатывая сухожилия и мышцы икр и ляжек. При этом нагрузка давалась и на мышцы, окружавшие позвоночный столб. После этого он несколько раз наклонился туловищем вправо, влево, затем стал совершать им медленные, широкие вращения. Встряхнув для расслабления кистями рук и ступнями ног, он стал производить быстрые и высокие удары ногами. Сначала вперед, потом вбок и, наконец, назад.
    Все, согрелся.
    В течение следующего получаса он работал над ката, выбрав для упражнения Тэн-но-ката омоте, спарринговые ката, то есть форму, применяемую индивидуально. В японском стиле эта техника была очень агрессивной и мощной. Никаких уверток, никаких окончаний. Одно движение перетекало в другое, в результате энергия бойца обрушивалась на воображаемого противника.
    Бой с тенью он начал неторопливо, медленно, вначале четко представив перед собой врага, который не желал никаких компромиссов и стремился отнять у Деккера жизнь. Он занял переднюю стойку, сделал шаг вперед правой ногой и правой же рукой нанес прямой удар врагу в живот. Убрав ногу назад и вернувшись в исходное положение, он затем вынес вперед левую ногу и нанес удар левой рукой. Затем он в такой же последовательности произвел удары в грудь и лицо. Сначала правой рукой, затем левой. После этого он сделал все наоборот. Выступал вперед правой ногой, а удар наносил левой рукой, повторяя движения левой ногой и правой рукой.
    Потом Деккер стал отрабатывать технику различных блоков, защищая то нижнюю часть тела, то пояс в районе талии, грудную клетку и, наконец, лицо.
    Повторив всю последовательность дважды медленно, он стал делать то же самое только уже быстрее. Постепенно темп наращивался. Делая упражнения в четвертый раз, он стал каждое свое движение сопровождать киай, боевым криком. Достигнув наивысшей скорости выполнения всего комплекса ката, он повторил его дважды, неустанно продолжая «вышибать» лишние секунды и доли секунд из своих движений. Киай звучал все громче и громче. Деккер отдавал упражнениям все больше и больше самого себя, своего сознания и духа. Удар, блок, контрудар. Удар, блок, контрудар...
    Закончив с этим, он потянулся, расслабился, а уже через полминуты начал выполнение базовых ударов ногами. Перед собой, вбок, назад, с разворота. Каждый раз он начинал медленно, но повторял удар со все возрастающей скоростью, ритмом, динамичностью.
    Наконец, от напряжения на нем уже затрещал ги, и на пол закапал пот.
    За окнами взошло солнце. Оно наполнило доджо длинными лучами света, отбросило по углам причудливые тени, а на пол упало золотыми, квадратными пятнами. Деккер, согретый, целеустремленный, «посвященный», почувствовал на своем разгоряченном теле ласкающие прикосновения светила, окутался этим теплым туманом и продолжал тренировку.
    Он подошел к зеркальной стене, которая была справа от входа. Вместо техники ударов кулаками и ребрами ладоней, сегодня он практиковался в эмпи, локтевых ударах. Атаковал вперед, вверх, в стороны от себя, назад. Левый локоть, затем правый. Удары совершались из различных стоек и в различных вариантах.
    Теперь против него боролся еще один враг, помимо «теневого». Этот второй враг был внутри него. Это была усталость, голод, желание бросить упражнения. Но он знал, что одолеет и этого врага, как одолевал его раньше.
    Глянув в зеркало, он подивился красоте своих движений. Они были ритмичными, четкими, отточенными от начала до концовки. Руки его и ноги двигались словно по каким-то причудливым желобкам, находя чистый и эффективный путь в невидимом лабиринте. Он все больше и больше погружался в состояние боевого экстаза, отдавал своим ударам не только силу мышц, но и все свое сознание, весь свой дух... Пока пот не потек со лба ручьями и не ослепил его, пока руки не заныли от перенапряжения, а в поврежденном колене не появилась тревожная пульсация.
    Когда особый внутренний голос, который пробуждался к жизни исключительно в доджо, сказал ему, что он уже больше не может, Деккер остановился.
    В течение нескольких минут он расслабленно гулял по доджо, остывая от горячки упражнений, восстанавливая зарвавшееся дыхание, чувствуя удовлетворяющую его ломоту в натруженных мышцах и позволяя своему сознанию вернуться к ощущению реального мира.

    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 07:43

    Заявка ГЗлодея.
    Нью-Йорк.
        Он следил за ней в течение вот уже трех часов, дважды она проходила совсем близко от места его засады. Он мог бы протянуть руку и коснуться ее. Однако многолетние тренировки развили в нем вацо о ходокосо кьоки – чувство нужного психологического момента для применения своей техники. Никогда не бей раньше или позже этого момента. Удар наноси вовремя. Жди своего благоприятного мгновения, благоприятного стечения всех обстоятельств и лишь тогда вступай в дело. Если такого мгновения, такого стечения обстоятельств нет, создавай это сам. Ты хитер. Делай обманные движения. Отвлекай внимание противника. Затем атакуй. Молниеносно. Решительно.
        Без предупреждения – это очень важно. Хищные птицы, нападая, летят всегда низко, сложив крылья, камнем падают на жертву. Атакующий хищный зверь всегда стелется по земле и прижимает к голове уши.
        Умный человек перед нанесением фатального удара всегда сумеет усыпить бдительность противника своим внешне безобидным видом.
        Со стороны противоположной от него стены, всего в нескольких футах от его места засады, послышались неторопливые шаги. Ктото уходил домой. Этот ктото захлопнул за собой дверь офиса и, прежде чем пройти к лифтам, подергал за ручку – прочно ли закрыл?.. Спустя несколько секунд пришел лифт. Еще через несколько мгновений двери его закрылись и он поехал вниз. Это означало, что теперь на этаже не было никого, кроме охотника и жертвы...
        Его дыхание участилось. В первый раз за последние минуты он пошевелился. Движение ограничилось движением пальцев на его руках. Руки у него были в перчатках. Он держал их вытянутыми вдоль тела. Он развел пальцы как можно дальше один от другого, замер, досчитал до пяти, затем вновь сжал кулаки. Если бы не ткань перчаток, было бы видно, как побелели при этом костяшки пальцев...
        Через минуту он поднес одну ладонь к лицу, отогнул зубами край перчатки и принял на язык несколько упавших таблеток амфетамина. Он окружил во рту таблетки слюной и разом проглотил их.
        Вскоре ему в лицо бросилась кровь. Он весь содрогнулся от удовольствия. Внутри него поднялся горячий смерч. Прошло еще несколько мгновений и он почувствовал, что аккумулировал в себе предельную силу.
        * * *
        Телеграмма разозлила Шейлу Эйзен, так как поставила ее перед необходимостью принять решение, которого она всеми силами хотела избежать. Сегодня вечером она должна будет сделать окончательный выбор между двумя своими мужчинами. У одного в руках была такая власть, что он мог дать ей все, чего бы она только ни пожелала. Другой однажды предал ее и больше ничем, казалось, не был знаменит. Но она любила именно этого, другого.
        Она стояла перед окном в своем офисе на Пятой Авеню. Из окна открывался хороший вид на СентралПарк и отель «Плаза». Она неподвижно глядела на мокрую от первого, ноябрьского снегопада улицу и бесцельно теребила антикварные часики из французской эмали и золота, висевшие у нее на шее. Это был подарок от мужчины, который сейчас поджидал ее там внизу, в своем лимузине. Он был ее любовником. Что о нем можно было сказать? Это был кинопродюсер, работы которого постоянно получали Премию Академии. Он был на двадцать пять лет старше Шейлы и к тому же имел здравствующую жену, находящуюся с ним в законном браке.
        Он был также вторым крупнейшим держателем акций самой известной голливудской студии. А сегодня утром он предложил ей занять должность штатного продюсера. При условии, что она уедет вместе с ним в ЛосАнджелес.
        Но на столе, за ее спиной, лежала телеграмма от бывшего мужа. Прошлой ночью, – впервые со времени их развода, который был два года назад, – они легли спать в одну постель и занимались любовью. Наслаждение было настолько острым, настолько затмевающим собой все остальное, что у Шейлы не хватило сил отрицать то, что она и так давно уже знала: она все еще любила своего бывшего мужа, всегда любила, никогда не переставала и никогда не перестанет любить его. Сегодня он прислал ей в офис розы и телеграмму, в которой просил выйти за него замуж во второй раз.
        Выбрав время, она ушла с работы, перешла на противоположную сторону улицы, углубилась в парк, где села на первую же попавшуюся лавочку и всласть выплакалась. Внутренний голос убеждал ее в том, что она должна, пожалуй, не любить, а презирать его. Ведь в свое время он ее бросил, а теперь вернулся и делает это...
        Кто был тот мудрый человек, который назвал процесс принятия решения временной, но мучительный пыткой?
        Ближе к нему был ее любовникпродюсер. Этот человек обладал поистине фантастическим чувством выживания. С помощью именно этого чувства он постепенно перебрался из трущоб Будапешта в собственный особняк в Бэль Эйр, где была даже небольшая посадочная площадка для вертолетов. Он сказал как-то Шейле:
        – Никогда не оставляй людям право выбора. Потому что их выбор неизбежно будет неверным.
        Ей было немного за тридцать. Это была миниатюрная, хорошенькая женщина, с четко очерченным лицом, окаймленным длинными, чуть вьющимися локонами модно уложенных, яркокаштановых волос. Она работала пока редактором киносценариев на студии своего любовника, которая находилась на Восточном Побережье. Ее должность требовала от нее оставаться в офисе вплоть до восьми часов вечера, когда все уже уходили домой. Именно в это время вицепрезидент и звонил ей из Калифорнии. Этот человек, всегда готовый на мелкое и крупное предательство, в своей страсти к идиотским нарядам напоминал ей знаменитого господина Журдена. Шейла ненавидела его, так как знала, что он заработал себе свое мягкое кресло, присваивая без малейшего стеснения плоды труда других людей, включая плоды ее собственного труда. Но что поделаешь – начальство.
        Он предпочитал звонить ей в пять часов вечера по лосанджелесскому времени. Шейла находилась от него в трех временных поясах. Он знал, что секретаря уже не будет, автоответчик еще не будет включен. Он знал, что трубку поднимет сама Шейла, которая обязана была в такое время находиться на рабочем месте.
        Она еще раз взглянула на часы. Было без шести минут восемь. Отвернувшись от окна, она вернулась за свой стол, доверху заваленный книгами, рукописями и гранками, очистила себе небольшое пространство и придвинула ближе телефонный аппарат.
        Внимание ее привлек сценарий, написанный по мотивам одной «забродвейской» пьесы. За последние недели это была первая вещь, которая, по мнению Шейлы, была достойной экранизации. Впрочем, если студия заинтересуется этим, ей нужно будет пошевеливаться. Шейла знала, что продюсеры пьесы планировали переехать со своим детищем на Бродвей, а когда это случится, цены на право экранизации возрастут ровно втрое.
        Она откинулась на спинку стула и, держа перед собой часы, неподвижно смотрела на циферблат. Если все получится с организационной стороной дела, эта пьеса может стать для нее блестящим дебютом в качестве кинопродюсера. Она улыбнулась, подумав, – в шутку, конечно, – что это может стать третьим выбором, между ее бывшим мужем и любовником.
        В дверь приемной неожиданно раздался тихий стук. Шейла вздрогнула и выронила из руки часики. Благо, они были на цепочке.
        – Кто там? – с тревогой спросила она, глядя на дверь.
        – Полиция. Детектив сержант Рикс. Центральный участок Манхэттена, – Голос был мягким, вальяжно учтивым. Такова была манера разговаривать с незнакомыми людьми у всех ньюйоркских полицейских, которые строили из себя «скучающих джентльменов». – Надеюсь, я не испугал вас?
        Закрыв глаза, Шейла дотронулась рукой до своего неистово колотившегося сердца.
        – Представьте себе – испугали. Я здесь сижу одна и жду очень важного звонка.
        – Я постараюсь не отнимать у вас много времени, мисс...
        Он замолк, ожидая, когда она назовется.
        – Миссис Эйзен. Господин офицер... Не хочу показаться невежливой, но неужели ваше дело не может подождать до завтра?
        – Боюсь, что нет, миссис Эйзен. К нам в участок позвонили из вашей службы охраны, которая внизу, и сообщили о том, что в здание проник посторонний. Возможно, вор. Возможно, насильник.
        Шейла вскочила со стула. Вот сейчас она понастоящему испугалась.
        – Я полагаю, этот парень проник сюда через вход для грузового лифта с той стороны дома, которая выходит на Пятьдесят Восьмую улицу, – сказал изза двери человек. – Мы проверяем сейчас все этажи, туалеты, кладовки, чуланы, пожарные выходы и вообще все, что у вас есть. В таких зданиях автоматические лифты. Представьте себе такую картину. Злоумышленник забирается в один из них и катается внизвверх, – разумеется, вечером, когда все уже ушли домой, – поджидая задержавшуюся на работе женщину, которая сама попадает ему в лапы. Такое уже случалось в других фирмах, мэм.
        Он не повышал своего голоса. Но сама бесстрастность его тона, – ктото назовет это «истинным профессионализмом», – намекала на существование деталей, о которых лучше не говорить вслух.
        Она бегом пересекла офис и распахнула дверь перед худощавым, улыбающимся молодым человеком, на котором было темносинее пальто и серая шляпа. На руках у него были перчатки. В одной руке он держал золотистую бляху, которая говорила о том, что ее обладатель является действительно детективом из полиции. Улыбка прочно закрепилась на его лице. Он выразительно смотрел на нее, однако, не двигаясь и ничего не говоря, предоставляя ей самой, возможность догадаться о том, что она загораживает ему проход.
        Когда она наконец отошла в сторону, он едва заметно кивнул ей и прошел вперед.
        Он закрыл за собой дверь на замок, прошел к столу секретарши, поставил на него свой «дипломат» и огляделся кругом. Затем он сдвинул свою шляпу лихо на затылок и почесал лоб ногтем указательного пальца.
        «Прямо как Алан Лад, – подумала Шейла. – Холоден, спокоен, собран...»
        Он расстегнул свое пальто и снял шляпу, открыв вьющиеся белокурые волосы. Затем он повернулся к Шейле, – на лице его была все та же улыбка, – и осмотрел ее тщательно с головы до ног. Такая бесцеремонность покоробила ее. Он это, похоже, заметил, потому что тут же вновь превратился в сухого и деловитого профессионала. Своим пристальным взглядом зеленых глаз он стал медленно обводить весь офис. От него, казалось, не могла ускользнуть ни одна деталь.
        На вид ему было не больше тридцати. У него были резковатые черты лица и здоровый румянец на щеках. Ни то ни другое, на ее взгляд, не добавляло привлекательности мужчинам. Впрочем, он пришел сюда совсем не для того, чтобы произвести на нее впечатление своей красотой.
        Взгляд его задержался на двери приемной. Затем он показал в ту сторону своей шляпой и проговорил:
        – Между прочим, замочек у вас неважнецкий, скажем прямо. Пружинный механизм с суживающимся языком. Дайте мне кредитную карточку или любой другой кусочек пластмассы, и я открою эту дверь за пару секунд. Когда я пойду от вас, могу продемонстрировать. Открывается действительно проще простого.
        Да, я знаю... – покачала головой Шейла, бросив взгляд на запертую дверь.
        – И знаете, что самое смешное? – с довольной улыбкой продолжал детектив Рикс. – Половина нападений и краж со взломом не требуют взлома как такового. Преступника провоцируют вид незапертой двери, открытого окна, ключа под ковриком для ног... Халатность людей не знает границ. Порой кажется, что человек делает все, чтобы его ограбили. Словно приглашает к себе злодея в гости. Удивительно, но факт.
        – А какой замок вы мне посоветуете?
        – «Мертвая задвижка», тут двух вариантов быть не может. Замок, который приводится в действие не пружиной, вот что нужно вам и всем тем, кто дорожит своим добром и своим здоровьем. В запертом состоянии задвижка стабилизируется намертво. Это вам не суживающийся пружинный язык, который можно задвинуть обратно. Впрочем, авторитетно заявляю вам, что неприступных запоров и замков на свете не бывает. Это вы всегда помните. В принципе, опытного преступника вы остановить не можете. Ваше спасение может заключаться в том, что с крепким замком много возни. Пусть он сразу поймет, что над вашей дверью ему придется изрядно попотеть. В таких случаях вы выиграете время. Часто преступники, сталкиваясь с надежными запорами, очень быстро отказываются от своих намерений относительно вас и вашего имущества и переключаются на более легкие цели. Большинство нападений и краж со взломом происходят в результате игры случая, когда человек, сам того не зная, создает благоприятную почву для преступления. Так не создавайте же ее! Грабитель рассчитывает на быстрое, почти мгновенное достижение своей цели. Ворвался, сделал дело и смотал удочки. Если он увидел, что ворваться будет не так просто, это его, как правило, расхолаживает.
        Он кинул шляпу на поверхность «дипломата» и стал разминать пальцы, затянутые тканью перчаток. Шейла бросила взгляд на табличку, которая была на «дипломате». Там были выгравированы инициалы: «Р. Э.» Это ее озадачило. Затем она подметила еще коечто, от чего у нее екнуло сердце: у детектива Рикса в правом ухе была... золотая серьга!
        Сзади зазвонил телефон. Она резко обернулась в ту сторону. Затем спохватилась в вновь посмотрела на сержанта Рикса. По выражению его лица она поняла, что выдала себя излишней резкостью движений. Он догадался о зашевелившемся внутри нее, еще не осознанном ею самой подозрении. Он догадался о том, что в ее глазах вместе со звонком вспыхнула интуитивная, рефлекторная надежда.
        Телефонный аппарат продолжал настойчиво дребезжать. Ей нужно было только схватить трубку и позвать на помощь.
        Тсуки но кокоро.
        Как луна с равным насыщением освещает все, что лежит в пределах досягаемости ее лучей, так и воин должен развить в себе такую чуткость, чтобы сразу увидеть все характеристики поля боя, чтобы сразу охватить сознанием все потенциальные возможности противника, все его движения и возможные направления движений.

        Он атаковал. Молниеносно. Решительно.
        Его левая рука змеей метнулась в ее сторону. Лезвие ножа сокрушило однимединственным прикосновением гортань. Этим он лишил Шейлу способности говорить, но еще не убил ее. Пока не убил... Глаза ее стали выкатываться из орбит от непомерного изумления. Все это, конечно, какаято дурацкая шутка! Она не понимала, что все происходит не в кино, а здесь и именно с ней. Первые несколько секунд она была одновременно и участницей всего действа и сторонним наблюдателем. Она как бы вышла из своей телесной оболочки и смотрела избиение откудато сбоку. Впрочем, образ «стороннего наблюдателя» быстро испарялся под давлением растущей волны дикой боли. Хуже того, эта боль тащила за собой в ее мозг панику и безотчетный, парализующий все мышцы страх.
        Она схватилась руками за горло, из которого хлестала кровь, и отшатнулась от него.
        Он неторопливо последовал за ней. Когда было достигнуто мааи, – необходимое для атаки расстояние, – он сделал еще один выпад. Удар был произведен ребром ладони правой руки по носу жертвы. Нос был сломан. От удара она пошатнулась и наткнулась спиной на стол секретаря. Шейла все еще не могла поверить, что эта дикость творится именно с ней. Может быть, поэтому она до сих пор не оказала никаких попыток сопротивления.
        Однако, боль усиливалась. Ей уже было трудно дышать. Кожа была липкой и влажной.
        Он сблизился с ней еще раз и провел удар ногой в правую ляжку, чуть выше колена. Ноги ее подкосились и она рухнула спиной на стол. Подойдя к ней вплотную, он молниеносно провел, – как по тренировочной «груше», – несколько мощных ударов по ее почкам с обеих рук. Сдавленный, хриплый звук донесся из ее разбитого горла. Только теперь ей все стало ясным. Она напряглась всем телом, уперлась непослушными ногами в толстый ковер... Чувствовалось, что теперь она готова предпринять все возможное для спасения своей жизни... Только возможностей уже не оставалось. Впрочем, их не было с самого начала.
        Шейла хотела жить. Она отчаянно хотела жить, хотя бы для того, чтобы сделать всетаки свой драматический выбор между двумя мужчинами, которые любили ее...
        Вдруг этот зверь остановился. С удивительной нежностью он поднял безвольное уже тело Шейлы со стола и положил его на пол.
        Телефон продолжал звонить.
        Этот человек задрал ее юбку, стянул вниз трусики и разорвал их. Затем он раздвинул осторожно ее ноги в разные стороны. Чуть отклонился. Оглядел ее внизу и радостно улыбнулся.
        Он поднялся, снял с себя пальто, пиджак и стал расстегивать свои брюки. Он тяжело, прерывисто дышал, наслаждаясь своим возбуждением, которое достигло высшей точки. Затем он лег на нее сверху, вошел в нее и стал ритмично двигаться, балансируя на коленях и локтях, тщательно стараясь не задевать ее залитого кровью лица.
        Со временем его толчки становились все резче. Он чувствовал, что тонет в ее мягкой плоти и теряет над собой контроль. Через несколько минут он приглушенно застонал, толкнулся внутрь нее особенно глубоко, замер и стал медленно подергиваться почти на одном месте. Затем он шумно вздохнул. В этом вздохе было наслаждение, которое раздирало его и которое он должен был из себя наконец выпустить. Это наслаждение затмевало разум. Оно было сродни смерти, только имело ограничение во времени, тогда как смерть уплывала в вечность.
        Затем он вышел из нее и лег на спину на ковре рядом с ней. Он лежал спокойно. Вскоре дыхание его полностью восстановилось, стало глубоким, ровным. Все его существо переполняло чувство невиданной любви. Это невозможно было пересказать, нужно было только уметь почувствовать. Теперь он и эта женщина были навеки объединены в Ки-матсури.
        Так называли кровавый древний обряд, – ему насчитывалось не меньше тысячи лет, – и означал он принесение человеческой жертвы богу войны перед поединком.
        Поединок...
        Он быстро сел и посмотрел на свои наручные часы. Меньше чем через час он встретится лицом к лицу со своим противником.
        Женщина, которая лежала распластанная на ковре рядом с ним, издала какоето булькающее хрипение. Она захлебывалась собственной кровью. Глаза ее молили о пощаде, но он не мог ей этого дать. Он мог лишь избавить ее от лишних мучений. Чуть наклонившись к ней, он коротко ударил ее согнутым локтем в висок.
        Шейла умерла.



    АтлантикСити.
        – Робби!!!
        – Робби!!!
        – Робби!!!
        Трибуны выкрикивали его имя ритмично, сопровождая оглушительными рукоплесканиями каждый слог. Гром прокатывался по ним из конца в конец. В зале стоял настоящий конец света!
        Но цаншин, – концентрация, – требовала от бойца одного: буравить противника глазами, пробиваться своим взглядом к нему в мозг, в сознание, искать и находить слабости, которые можно использовать в бою против него. Робби Эмброуз не обращал внимания на тысячи своих поклонников, которые, надрывая глотки, выкрикивали его имя и вообще бесновались на трибунах.
        Робби неподвижно сидел в своем углу. Дыхание его было ровным. Изпод нависших бровей он смотрел через весь ринг прямо в глаза Карлу Уотерлингу.
        У Уотерлинга вспух левый глаз. Бровь была рассечена и из нее сочилась кровь. На левом боку виднелись розовые рубцы. Это были следы ног Робби. Рубцы видно саднили. Над Уотерлингом склонился спортивный врач и осторожно ощупывал его ребра. При каждом прикосновении чужих рук боец стискивал зубы и морщился, шумно дыша через нос.
        «Ага! Больно, дружок, – весело думал Робби. – Это еще что! Я тебе еще не то покажу, приятель».
        Перед глазами бойцов замелькала белокурая, хорошенькая девчонка. Помада на ее губах лоснилась и блестела. От этого казалось, что у нее влажный рот. Она грациозно двигалась вдоль канатов ринга, высоко поднимая над головой табличку, на которой значилось: «ТРЕТИЙ РАУНД». На нее свистели, кричали непристойности, но она продолжала улыбаться. Такая работа. Лишь Робби, однако, она улыбнулась искренне.
        – Удачи, – шепнула она, проходя рядом с ним.
        Он почувствовал в этом слове нечто большее, чем просто доброе пожелание. Надо ее запомнить.
        Робби настолько замкнулся на Уотерлинге, что совсем не слышал того гама, который производился тысячами разгоряченных спиртным и зрелищем болельщиков, и вот уже полчаса непрерывно висел в зале. В его сознании звучал лишь один голос. Голос большого воина. Наму Амида Хачиман ДайБосатсу. И Робби ответил этому голосу: "Слушай меня, о великий Бодхисаттва, бог войны! Я твой меч, твоя воля, твой подвиг. Четыре главных элемента, – огонь, вода, металл и дерево, – во мне.
        Я черпаю силу от твоей силы!
        Я исполнил Чиматсури, обряд крови!
        Я истинный буши. Я самурай, которому тысяча лет!
        Я черпаю силу от твоей силы!"
        – Робби!!!
        – Робби!!!
        – Робби!!!
        Он сморгнул, отодвинул на самый задний план то, что сделал сегодня вечером с той женщиной из окрестностей ЭушенСити. Он совершил ритуальное убийство, которое должно было стать гарантом его сегодняшней победы. Как и все прочие, эта женщина легко куталась на полицейскую бляху.
        Потом она отдала свое тело на алтарь бога войны.
        Он почувствовал легкий толчок в плечо. Это был Сет, его секундант. Он протягивал ему калу. Робби взял ее и положил в рот. Резина приятно давила ему на десны и зубы. Он сильно прикусил ее, как конь закусывает удила.
        Когда он встал на ноги, рев в зале возрос по крайней мере в два раза против прежнего. Зал зачарованно смотрел на Робби Эмброуза. Этот боец славился тем, что с какойто, почти сверхъестественной способностью отыскивал в противнике все его слабости и на все сто процентов использовал их в бою. Теперь он стоял в своем углу, выпрямившись, легко балансируя на носках ног. Он был само ожидание. Кровь мощными струями переливалась в нем. Через несколько секунд ударит гонг и...
        Это был профессиональный вид спорта. Фулконтакт, полный контакт. Этот вид спорта в последнее время прогрессировал в Америке самыми быстрыми темпами. Он комбинировал в себе черты западного бокса и техники карате. Всего за десять лет своего существования он стал поистине «творческим продолжением» традиционной японской формы рукопашного боя, стал ее наисовременнейшей версией. По своей популярности в массах болельщиков и по накалу соревнований фулконтакт окончательно оттеснил с первых позиций традиционные поединки (неконтактное карате), суть которых заключается в том, чтобы не проводить удары, а лишь точно имитировать их, не доводя до конца.
        Новый вид спорта еще называли кикбоксингом. Поскольку уровень травмоопасности повысился в неизмеримое количество раз, пришлось ввести коекакие, – пусть символичные, – меры безопасности. Если в неконтактном карате бойцы выходили на татами с обнаженными руками и ногами, то в кикбоксинге использовались перчатки и особая обувь из пористой резины. Были запрещены удары в пах, горло и суставы.
        Атаки производились в основном в верхнюю часть тела противника, хотя можно было наносить удары по ногам. Точнее, в ляжки и икры. Каждый раунд длился по две минуты. Боец терял очки на «грязных» ударах и если не преодолевал минимальную планку по ударам за один раунд. Необходимо было провести по крайней мере восемь ударов. Победы фиксировались, как в боксе: нокаутом, техническим нокаутом и решением арбитров.
        На сегодняшний бой билеты были проданы за несколько недель до представления. Это действительно был примечательный матч. На ринге встречались два самых именитых бойца за всю короткую пока историю американского полноконтактного карате. Перед тем, как уйти из спорта. Карл Уотерлинг был единственным бойцом, который мог похвастаться победой над Робби. Все прекрасно помнили тот бой. Победа была присуждена Уотерлингу решением арбитров и вызывала серьезные сомнения. Робби, например, в душе всегда знал, что вышел победителем и тогда, когда ему засчитали поражение. Но Уотерлинг был чемпионом и бой проходил в его родном зале.
        Это был неконтактный поединок, и Робби не мог показать все свое искусство.
        Спустя два года, когда Уотерлинг услыхал о том, какие бешеные гонорары платят профессионалам, выступающим в стиле фулконтакт карате, он решил тряхнуть молодостью, выйти с пенсии и встретиться на ринге с соперником № 1, «золотым мальчиком» Робби Эмоброузом. Уолтерлинг заявил о том, что Робби перехватили, что он парит в облаках и что он, Уотерлинг, всерьез собирается спустить его на землю.
        Итак, отношения в этом зале сегодня выяснялись между именитым эксчемпионом, на счету которого было шестьдесят побед, в том числе сорок три нокаутом и ни одного поражения, и харизматическим «золотым мальчиком», чей послужной список состоял из тридцати побед, в том числе двадцать восемь нокаутом и одного сомнительного поражения.
        Бой притягивал к себе деньги, словно сверхмощный магнит. Отельказино в АтлантикСити, где намечено было провести поединок, гарантировал ажиотаж. Спекулянты восемь раз повышали цены на билеты. Одна из телевизионных сетей купила право на съемки в зале во время матча. Пресса, специализировавшаяся на восточных единоборствах и вообще боевых искусствах, печатала меняющиеся рейтинги бойцов, а также авторитетно утверждала, что это будет великий матч, высшего разряда, каких мало знал спорт, несмотря на то, что соревнования по фулконтакту ежегодно проводились в большом количестве по всему миру. Устроители шоу назвали грядущий матч «Незапланированным Штормом в курорте».
        Участники поединка были полутяжеловесами, их вес должен был колебаться между 167 и 175 фунтами.
        Робби приковал к себе основное внимание своей стройной фигурой, белокурыми волосами и привлекательной внешностью. Многие готовы были любить его за одну только золотую серьгу в ухе. Прошел слух о том, что в его раздевалку наведалось несколько голливудских знаменитостей, чтобы пожелать ему удачи. В конце концов он сам был звездой, только иного рода.
        Уотерлинга тоже не обходили вниманием, однако, за ним гонялись, конечно, не так, как за Робби. К тому же он не встретился ни с одним известным человеком. Это его задело. Он обиделся на Робби и возненавидел его.
        Когда Уотерлинг появился на ринге, трибуны простонали. В свои тридцать два года он уже почти облысел, обмяк. Было видно невооруженным взглядом, что он утерял форму. Волосатый живот нависал над черным поясом, который удерживал у него на расплывшейся талии синие шелковые трусы от ги. Дышал он через рот, кала едва не вываливалась. Всем стало ясно, что он даже не тренировался как следует перед матчем. Знал это и Робби. И собирался проучить за это Уотерлинга.
        В первом раунде Робби обрушил на своего противника мощный шквал ударов. Его кулаки погружались в дряблое, жирное тело. После первой серии боксерских ударов, он развернулся, мелькнул на секунду перед лицом Уотерлинга своей спиной, затем хлестнул ногой, – которой резким разворотом была придана нужная скорость, – эксчемпиона в живот. Тот отлетел к канатам. Этот удар вышиб дух из Уотерлинга. Тот оторвался от канатов и понял, что в ногах появилась нетвердость. Ноги стали словно резиновыми.
        Робби тем временем быстро сблизился со своим противником и, пока тот еще окончательно не пришел в себя, провел боковой кулаком в лицо. Голова Уотерлинга тряхнулась, словно мешок, набитый соломой. Робби тут же нанес ему в живот прямой, резко выбросив вперед ногу.
        Уотерлинг зашатался и попытался уйти в сторону, чтобы отдышаться, но Робби не отставал от него и зажал в углу ринга. Сделав обманный финт головой, Робби провел два блестящих апперкота, и эксчемпион опять был отброшен на канаты. Трибуны поняли, что дело запахло кровью. Болельщики вскочили на ноги и истошно заорали.
        Уотерлинг инстинктивно контратаковал. Его кулак скользнул у Робби по щеке, но вреда не причинил. Раунд закончился на том, что у Уотерлинга изо рта пошла кровь.
        Во втором раунде Робби дважды укладывал Уотерлинга на ковер. Первый раз это случилось, когда он опять провел удар ногой с разворота. На этот раз попал в голову и рассек Уотерлингу бровь. Рефери стал считать. Уотерлинг упал, но быстро поднялся. Видя, что он еще «не врубился», рефери продолжил счет. После цифры восемь Уотерлинг без предупреждения вошел с Робби в клинч. Ближе к концу второго раунда Робби провел великолепный удар кулаком в челюсть. Удар был очень силен. Уотерлинг замер, у него подкосились колени и он плавно опустился на пол. Рефери засчитал второй нокдаун и только хотел начать счет, как вдруг прозвучал гонг – раунд закончился.
        И вот теперь начался третий.
        Противники, закрыв лица согнутыми руками в перчатках, стали быстро сближаться. Робби ясно видел, что Уотерлинг не успел восстановить даже дыхание. Кроме того он был здорово испуган результатами первых двух раундов. Он боялся Робби.
        Ичибиоши.
        Сблизившись с противником, быстро бей, на одном выдохе, без предупреждения, без обманных финтов и колебаний. Сблизился – тут же бей. Не дай противнику времени сориентироваться и избежать удара.

        Робби провел удар правой рукой и вновь в то место, где была рассечена бровь. Кровь пошла опять. Уотерлинг, который был близко знаком с техникой таэквандо, ответил двумя высокими ударами ногой, характерными для корейского стиля. Один удар Робби блокировал, а под второй поднырнул. Не давая Уотерлингу времени перегруппироваться и перейти от атаки к защите, Робби провел удар по его опорной ноге, – в левую икру, – и тут же по ребрам.
        Уотерлинг опустил руки, чтобы защитить свои бока...
        Вот теперь!
        Ни но коши но хиеши.
        Удар в два приема. Когда противник попытается выйти из ближнего контакта, проведи имитацию атаки, но остановись. Противник насторожится и замрет, а увидев твое колебание, на мгновение расслабится. Вот тогда бей без задержки!

        Подняв правую ногу, Робби сделал вид, что сейчас ударит Уотерлингу в ребра, но в самый последний момент ногу опустил обратно.
        Уотерлинг напряженно замер на месте. Затем чуть опустил плечи...
        В следующее мгновение произошло то, что заставило всех присутствующих в зале вскочить в возбуждении на ноги. Высоко подпрыгнув в воздух, Робби развернулся на триста шестьдесят градусов и, все еще находясь в прыжке, хлестнул левой ногой Уотерлинга в голову. Удар пришелся пяткой в висок. Дальнейшее Робби виделось словно в замедленных съемках. Он заметил, как безвольно заломилась на сторону голова экс-чемпиона, как изо рта у него вылетела капа, как в ту же сторону всплеснулись его безжизненные руки...
        Он отлетел к канатам, спружинил, но вместо того, чтобы вновь встать прямо, спокойно рухнул на маты лицом вниз, раскинув руки в разные стороны.
        Какую-то секунду в зале стояла напряженная тишина. Затем случился обвал, взрыв аплодисментов. Заорали все сразу в несколько тысяч глоток. Зрители наконец получили то, за чем шли сюда, за что платили деньги.
        Рефери даже не стал считать Уотерлингу. Зачем? Все и так уже было ясно. Безжизненное тело эксчемпиона окружили врачи и его секунданты, а рефери направился прямиком к Робби. Взял его за руку, вывел на центр ринга и, помедлив пару секунд, высоко вверх вскинул его руку в перчатке, тем самым представляя публике победителя поединка.
        – Победу в третьем раунде нокаутом одержал... Робби Эмброуз!!!
        Робби, улыбнувшись, стал оборачиваться на все четыре стороны, впервые разглядывая неистовствующих своих болельщиков.
       


    Последний раз редактировалось: KoT (12/12/2013, 07:47), всего редактировалось 1 раз(а)
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 07:44

    Финальный бой.

    Париж.
    Январь, вторая пятница.
    Турнир на приз суибин, последний день.
    Спарроухоук был пьян. Его горло было опалено слишком большим количеством турецких сигарет. Теперь он жалел и о том, что принял таблетки от бессонницы. От них был вред. Таблетки, джин, коньяк, курево – неудивительно, что у него так крутит в животе.
    Смерть Юнити теперь представлялась ему продолжением жесткой и неумолимой логики судьбы, очередным звеном цепи разрушения, которая тянулась в его жизни с того самого момента, когда он познакомился в Сайгоне с Робби. Это было шесть лет назад. Теперь эта цепь совершила полный оборот.
    Вместе с Валерией Спарроухоук сидел на самом верхнем ряду заполненных до предела трибун «Арен де Спор». Его раздирали противоречивые чувства. То он испытывал желание увидеть, как Робби умрет, то его посещала какаято странная надежда на то, что он выживет.
    Робби. Сын. Убийца жены. Верный брат по оружию, который спас мне жизнь в Сайгоне. Он стал муссером, полицейским информатором. Чтобы избежать тюрьмы, а, может быть, и электрического стула за то, что он убил, бог знает сколько, невинных женщин! Робби, которому я доверялся полностью. Которого я едва не предал. Который узнал о моем надвигающемся предательстве и нанес упреждающий удар. Расчет его был удивительно хладнокровен и жесток. Он убил не меня, а то, что мне было дороже всего в жизни – жену...
    Когда стало совершенно ясно, что в финале встретятся именно Деккер и Робби, Спарроухоук позвонил в Париж Дитеру и распорядился заказать ему билет.
    – Два билета, – поправила его Валерия, которая в тот момент находилась в кабинете отца. – Это была моя мама.
    – Что ты этим хочешь сказать?
    – Напарница Манни сказала мне, что у Деккера есть свои основания для встречи с Робби в процессе этого турнира. Думаю, тебе коечто известно об этом. Я хочу, чтобы ты мне обо всем рассказал.
    Во время полета на «Конкорде» из НьюЙорка в Париж Спарроухоук рассказал своей дочери обо всем. Он опустил только упоминание о своем соучастии в убийстве Мичи.
    Валерия сказала:
    – А глава федеральной оперативной группы знает об этом?
    – Еще как знает. Но Робби не будет привлечен к суду ни по одному из этих преступлений. Понимаешь, он представляет для полицейских слишком большую ценность. Его хотят использовать в деле против «Менеджмент Системс Консалтантс» и Дента. Это сенатор такой. Терри Дент. Ну, и против меня, разумеется.
    У Валерии было такое выражение на лице, что Спарроухоук едва не расслабился и не рассказал ей всю подноготную. Однако, ему хватило сил промолчать. А она проговорила:
    – Единственный человек, который может разобраться с Робби, – помужски разобраться, я имею в виду, – это Манни Деккер. Иначе смерть мамы...
    Она отвернулась к иллюминатору и прижала кулачок к губам.
    Спарроухоук дотянулся до стакана с Джином и тоже стал смотреть на заоблачное небо.

    * * *

    Находившиеся на «Арен де Спор» многочисленные зрители шумели и рукоплескали. Валерия взяла отца за левую руку и кудато стала ему показывать. Спарроухоук посмотрел туда и кивнул. Под ними, по проходу, который тянулся из раздевалок к высокой платформе в центре зала, неторопливо вышагивали четверо каратистов. Зрители бесновались от восторга, фотографы и телеоператоры старались подкрасться к избранным бойцам поближе. Многочисленная охрана пресекала все попытки соприкосновения массы людей с каратистами. Кто кинул на них сверху розы...
    Деккер и Робби вышли в полуфинал. В соперники Деккеру был назначен мощный и одновременно длинноногий немец, в то время как Робби должен был драться с человеком, которого называли фаворитом турнира. Это был японец, техника которого отличалась невероятной точностью и была удивительно окрестной.
    Валерия сильно сжимала руку Спарроухоука, даже не замечая этого. Она не отрывала глаз от четырех бойцов, которые остановились перед столом организаторов и судей. Спарроухоук же видел сейчас только Юнити. Сморгнув слезы с ресниц, он поднял глаза на стеклянностальной потолоксвод зала и спросил у бога: кто сегодня из них умрет?..

    * * *
    Ле Клер вместе с тремя членами федеральной оперативной группы сидел в первом ряду. Сейчас он весь подался вперед и впился глазами в высокого немца, подбиравшегося к Деккеру.
    Матч должен был длиться строго четыре минуты. Для победы нужно было набрать три очка.
    Сейчас счет был равный: два очка на два очка.
    Немец, отличавшийся большой силой и скоростью маневра, показал себя с самой лучшей стороны в атаке. Его коньком были удары ногами в голову противника в прыжке с разворотами. На этом он и заработал свои два очка. К сожалению для Деккера, немец не придавал особого значения неконтактному статусу турнира. Уже два раза со времени начала поединка немец провел самый что ни на есть контактный удар, вызвавший у Деккера кровотечение, и не понес за это никакого наказания.
    Немец любил «играть в собачки». Каждому удару предшествовала череда ужимок и обманок. То опустит одно плечо, пуская противника по ложному следу. То сделает финт головой, то взмахнет рукой, то сделает прямой выпад без удара. Он выполнял все свои маневры быстро и эффектно. На Ле Клера это произвело глубокое впечатление.
    Впрочем, Деккер производил на своего бывшего начальника еще большее впечатление. Детектив был, определенно, травмирован. Он прихрамывал. Правая лодыжка у него была схвачена эластичным бинтом, как и обе руки. На его ги была ясно заметна кровь. Кроме того Ле Клер знал о его изначально поврежденном колене. Тем не менее Деккер вел бой умело с поразительным хладнокровием. В его арсенале было два главных вида оружия: махи ногами и быстрые руки. Дважды он укладывал немца спиной на деревянный помост мощными ударами ноги. Происходило это так. Деккер проводил атаку. Немец высоко подлетал в воздух и плашмя падал на помост. Деккер тут же подскакивал к нему и добавлял несколько тычков в голову и корпус. Господин Манфред знал свое дело и был в нем хорош. Может быть, слишком хорош.
    Мысль о том, что детективу удастся одолеть немца и он пройдет в финал, где встретится с Робби, более чем беспокоила Ле Клера. Ибо он совершенно точно знал зловещие намерения Деккера. Его бывший подчиненный твердо решил убить Робби. Сутеми. Ле Клер не мог позволить этому случиться. Особенно сейчас, когда он стоит так близко к полному разоблачению «Менеджмент Системс», когда он уже сжег все мосты к отступлению в деле сенатора Дента.
    Как только Ле Клер узнал о том, что Деккеру удалось пробиться в полуфинал, он решил, что пора наконец оторвать свою черную задницу от мягкого кресла и вылететь в Париж. Ему даже пришла в голову мысль поговорить с господином Манфредом о том о сем. Прокурор даже додумался до того, чтобы схватить детектива и продержать его в какомнибудь безопасном месте до окончания турнира.
    Но оказалось, что господин Манфред не такой простачок!..
    Он просто исчез из своего отеля и убыл в неизвестном направлении. Ломая руки, Ле Клер распорядился немедленно разыскать пропавшего и поднял на это лучших своих людей. Однако, господина Манфреда нигде не было. Он как сквозь землю провалился. Похоже Деккер чувствовал, что в отношении его персоны может случиться какаянибудь провокация и заранее побеспокоился о себе.
    Ле Клер понял, что опоздал со всеми своими задумками.
    Ле Клер отвлекся на минуту от событий, происходивших на платформе в середине арены, и глянул через левое плечо на трибуны. Там со своим мужем сидела напарница Деккера Эллен Спайсленд. Рядом с ней были Гарперы, владельцы того доджо, где тренировался и преподавал Деккер. В Париж приехали и некоторые ученики детектива, которые сгрудились сейчас вокруг четы престарелых каратистов. Все неотрывно смотрели на платформу, жадно следя за каждым эпизодом поединка Деккера с немцем.
    Вчера после боев Ле Клер поставил задачу своим людям узнать у друзей Деккера о его местопребывании. Однако, результатов никаких не было. Друзья детектива сказали, что не знают, где живет их учитель. Похоже было, что они не врут. Спайсленд из всех опрошенных держала себя наиболее враждебно по отношению к людям Ле Клера. Она заявила, что ей ничего не известно о местонахождении ее напарника, но что, если бы она даже все знала, то Ле Клеру сказала бы в самую последнюю очередь.
    К тому времени как Ле Клер все же узнал, где Деккер провел последнюю ночь перед полуфиналом, было уже поздно. Оказалось, что господин Манфред спал в «Арен де Спор», на том самом лакированном деревянном полу, где он сейчас столь упорно пытается получить шанс убить своего заклятого врага Робби Эмброуза.
    Рев трибун заставил Ле Клера резко вернуться взглядом к платформе, где проходил поединок. Черт! Опять опоздал!..
    Немец лежал на полу, покорно опустив руки. Деккер стоял над ним. Кулак детектива замер в дюйме от левого виска его соперника.
    Иппон! Третье очко. Деккер победил!
    «Так твою мать!..» – ругал себя Ле Клер, качая головой.
    Он снова глянул через плечо влево. Эллен Спайсленд была на ногах. Она радостно прыгала и хлопала в ладоши. Друзья и ученики Деккера обнимали друг друга и вопили что было мочи.
    Поморщившись от отвращения, Ле Клер вновь повернулся лицом к арене. Он увидел Деккера, который, прихрамывая, ковылял к краю боевой площадки и вытирал с губ кровь.
    «Теперь все от тебя зависит, Робби. Сутеми. Будь, что будет. Чему быть, того не миновать. Помоги, Господи! Не дай нужному человеку умереть!..»

    * * *

    Деккер и немец, над которым он только что одержал верх, сидели с краю платформы и внимательно наблюдали за тем, как кружат друг вокруг друга Робби и японец.
    Для Деккера прошедшие четыре дня слились в один кошмарный и болезненный туман. Предварительные поединки, отборочные бои. Жесткие, порой жестокие, сменяющиеся короткими ночами, наполненными бессонницей изза ноющих травм и ушибов. За эти несколько дней он встречался с каратистами из разных стран: Южной Африки, Кореи, Бразилии, Америки, Мексики и России.
    Каждому из своих соперников он словно бы бросал вызов: «Убей меня, если можешь!» Многие пытались. Ни у кого не вышло.
    Деккер осторожно коснулся забинтованной лодыжки, которая была серьезно повреждена вчера диким, неконтролировавшим себя кубинцем. Этого психа дисквалифицировали лишь в самом конце матча, когда он вошел с Деккером в клинч и попытался откусить детективу ухо.
    Правое колено детектива нестерпимо ныло. Он получил туда несколько серьезных ударов. Некоторые были случайными, другие нет... С первых же секунд каждого поединка противник безошибочно угадывал по походке Деккера в том, что у него изначально повреждено колено. Каждый стремился воспользоваться этим к своей выгоде. Кожанометаллический наколенник коекак спасал пока детектива. Запястье правой руки было окончательно разбито. Деккер ставил этой рукой блоки неистовым пинкам здоровенного русского. Вторая рука также была повреждена. На этот раз все было подругому. Деккер атаковал одного бразильца прямым ударом в живот, а тот поставил жесткий блок... Поскольку руки и ноги бойцов были открытыми, все лицо и ноги детектива кровоточили и были в царапинах. Несмотря на требования организаторов турнира, мало кто состригал у себя на ногах длинные ногти.
    Сколько он уже провел поединков? Он уже сбился со счета. Десять? Может, двенадцать? Он знал наверняка только одно: что каждый новый поединок был более тяжелым и жестким, чем предыдущий. Но у Деккера имелся один козырь в рукаве. Его внутренний секрет. Он был уже мертв. Он принял сердцем и разумом путь самурая и готов был в любую минуту умереть на арене. Он отдал пути самурая свое тело, свою душу. Перед ним стояла одна задача: совершить правосудие в отношении убийцы Мичи и тем самым спасти ее честь и дать успокоиться ее мятущейся душе. Деккер был настроен не останавливаться ни перед чем для достижения этой цели.
    Его сознание было очищено от любого страха. Деккер был сама бесстрастность и воля. Находясь в таком состоянии духа, он наблюдал за тем, как Робби обвязывается красным кушаком. Это нужно было для определения победителя. У каждого из четырех угловых судей было по два флажка: красный и белый.
    «Ты должен победить!» – про себя сказал Деккер, пожирая глазами своего врага.
    Четырехминутный матч. Три очка – победа.
    Рефери, – крепко сбитый японец в рубашке с короткими рукавами, галстуке и гетрах, сам бывший чемпион Японии по карате, – поднес к губам свисток.
    – Рей! Поклонитесь!
    Он поднял свою правую руку, взглянул на обоих участников и сделал отмашку вниз.
    – Хаджиме! Начинайте!
    Меньше чем за одну минуту боя японец уже набрал два очка на ударах ногами. После двух из них в воздух взметнулись четыре белых флажка. Японец выступал в белом кушаке.
    Публика млела от захватывающего зрелища. Деккер наоборот.
    – Ну, давай же! – бормотал он себе под нос. – Дерись! Дерись, сучий потрох! Ты должен выиграть!
    Он хотел, чтобы Робби услышал его, отреагировал на его мольбы, перехватил у японца инициативу.
    Робби, выступавший в ги желтого шелка со своим именем, вышитым на плече, отступал. Его рука то и дело поднималась к золотой серьге в ухе. Он вел себя очень легкомысленно. Слишком легкомысленно.
    Деккер не мог найти себе места от беспокойства.
    Детектив думал о Мичи. Еще одно очко японцу, всего одно и Робби будет навсегда для него потерян! Ле Клер уведет его с арены и тогда все! Здесь, на публике, на глазах у двенадцати тысяч зрителей, он мог спокойно убить Робби и отделаться после этого лишь легким испугом. Несчастный случай. На турнирах по карате всякое бывает, что и отражено в контрактах, которые подписывают участники его с организаторами. Максимум, что может произойти – жюри решит не присуждать ему приз турнира суибин, за непреднамеренное убийство.
    Убить же Робби за пределами арены будет уже неизмеримо труднее, и последствия этого будут неизмеримо тяжелее.
    В первый со времени начала турнира Деккер не на шутку разволновался. Он увидел реальную возможность неудачи, крушения всех планов.
    Он сжал кулаки. Робби не должен проиграть. Он просто не имеет права проигрывать!
    – Дерись, сука! – шептал Деккер. – Дерись!
    И вдруг ситуация на платформе поменялась кардинально. Произошло это настолько быстро и неожиданно, что казалось просто чудом, волшебством какимто!..
    Главным оружием Робби был удар ногой с разворота и наконецто он нашел ему достойное применение. Отыграв одно очко, он заметно приободрился. Меньше чем через минуту он «поймал» нападающего японца на ногу, погрузив ее в его незащищенный живот. По правилам неконтактного карате этот удар был признан грязным, но дух он из японца выбил.
    Словом, к концу поединка у обоих противников было по два очка.
    Посовещавшись, жюри назначило дополнительный двухминутный раунд. Теперь противники дрались до одного очка. Кому его присудят, тот и победил.
    Деккер затаил дыхание. Он смотрел на противников, которые встали на свои места на платформе и поклонились друг другу.
    У Деккера создалось такое впечатление, будто Робби прочитал мысли японца. Через секунду после поклона противник Эмброуза, в течение всего матча отличавшийся атакующей агрессивностью, прыгнул на Робби. Однако, тот четко рассчитал свой маневр, мгновенно совершил полный разворот вокруг своей оси и нанес японцу мощнейший удар в живот, от чего тот замер на месте. Четыре красных флажка взметнулись в воздух по углам платформы. Публика взревела от ликования. Деккера посетило такое облегчение, что он, не помня себя, радостно вскрикнул и наградил Робби, своего врага, громкими и долгими аплодисментами.
    Со стороны стола организаторов турнира, который был перед самой платформой, по всей арене разнесся голос, который говорил поанглийски, но с сильным французским акцентом:
    – Леди и джентльмены! Убедительно просим всех оставаться на своих местах! После нашей четвертой показательной демонстрации за сегодняшний день, – упражнения с оружием будут выполнять наши гости из Гонконга, – мы приступим к завершающей стадии нашего чемпионата. В финальном поединке, который будет длиться шесть минут и оцениваться четырьмя очками, встретятся... господин Манфред Деккер (Соединенные Штаты Америки) и... господин Робби Эмброуз (Соединенные Штаты Америки). Победитель поединка будет удостоен главного приза турнира – вазы суибин!
    По мере того, как объявление повторялось на все новых языках мира, аплодисменты зрителей становились все громче. И немец и только что поверженный японец пожелали Деккеру и Робби удачи, после чего удалились с платформы. Оба финалиста также сошли вниз, но не стали уходить далеко. Деккер был занят своими мыслями: о Мичи, о смерти, о любви и долге.
    Когда китайцы, показывавшие ката с оружием, закончили свое выступление, Деккер и Робби вновь поднялись на платформу и начали разминаться. Деккер ослабил бинты на лодыжке, потер ее и затянул бинты туже. Затем он снял кожнометаллический наколенник и также сделал небольшой массаж поврежденного места. Он водворил наколенник на место и стал приседать и делать махи ногой, чтобы определить оптимальную степень затяжки ремешка. Потом он перешел к рукам. Снял бинты и перетянул их туже. Закончив подготовку, он поднял взгляд на Робби, который стоял в противоположном конце платформы и увидел, что тот неотрывно смотрит на него.
    Сутеми.
    Ни тот, ни другой не произнесли это слово вслух. Но оно висело в воздухе между ними, назойливым предупреждением о том, что одному из них осталось жить на этом свете считанные минуты.
    На платформу взошел рефери. Угловые арбитры поспешили занять свои места. За столом организаторов шел какойто оживленный разговор. Судьяхронометрист регулировал секундомер и звонок. Справа от стола врачи и медсестры пододвигали свои стулья и оборудование поближе к платформе. Фотографы и операторы кружили вокруг места, где должен был состояться поединок, безостановочно снимая готовящихся к бою каратистов.
    Деккер коснулся своего носа и уха. Крови нет. Зато острой болью в ребрах отозвался поворот корпуса. Он совсем было позабыл об этой травме. Однако, он заставил себя выбросить это из головы и стал сосредоточенно крутить ногой, разминая поврежденную лодыжку.
    Рефери сделал знак бойцам, чтобы они заняли свои места на платформе, которые были отмечены белыми чертами. Каратисты не спускали друг с друга напряженных взглядов. Ни тот ни другой не хотели отводить глаза. Деккер смотрел в лицо Робби, но видел Мичи, слышал ее голос, слышал, как она называет его по имени.
    – Рей!
    Они поклонились друг другу, так и не отведя взглядов.
    Деккер коснулся хачимаки. Я уже мертв. Я уже мертв. Я уже мертв.
    Он прикусил капу. Робби сделал тоже самое. Сутеми.
    – Хаджиме!
    Деккер сделал шаг влево, но остановился и, двинувшись в обратную сторону, стал кружить вокруг Робби. Тот поменял стойку, выставив вперед левую ногу. Руками он закрывал лицо, держа их высоко, как в боксе.
    Красный кушак был на Деккере.
    Робби ударил первым. Продвинувшись вперед мелкими шажками, как фехтовальщик, он послал вперед левый кулак и затем произвел молниеносный правый крюк. Оба удара были укорочены, как того и требовали правила неконтактного карате. После этого Робби пустил в ход свое главное оружие: удар ногой с полного оборота. Атака была мощной и скоростной. Деккер поднял руки, защищаясь от первых двух ударов, нацеленных в лицо, и не успел поставить блок коронному удару Робби, который пришелся прямо по ноющим ребрам, поврежденным в предыдущей схватке с немцем.
    Четыре белых флажка взметнулись в воздух.
    – Иппон! Первое очко у Робби.
    Деккеру пришлось употребить всю свою волю, все свое самообладание, чтобы не приложить руку к больному месту. Робби сразу все поймет и воспользуется этим при первой же возможности.
    Рефери приказал обоим занять свои исходные места. Приказал поклониться друг другу. Затем:
    – Хаджиме!
    Деккер провел мгновенную атаку по ногам Робби, надеясь подкосить ему колени. Затем развернулся и провел удар тыльной стороной сжатого кулака Робби в голову. Робби быстро сделал уход назад, нырнул под руку Деккера и сразу же контратаковал правым хуком детективу в печень. Деккер уклонился от этого удара и произвел молниеносный, – со всей быстротой, на которую был способен, – боковой удар Робби в корпус. Робби, маневрируя на носках ног, ушел и от этого удара. Он двигался, как тореадор, грациозно и красиво. Деккер стал его преследовать, подняв правое колено, чтобы всетаки поймать Робби на ногу в живот. Но прежде, чем он успел это сделать, Робби резко присел и с разворота подкосил ему ногу, на которую детектив опирался. Больную ногу. Больную лодыжку...
    Хромая, Деккер отступил. Робби тут же стал вокруг него быстро кружиться, то и дело останавливаясь и меняя направление на противоположное. Он выжидал. Каратисты напряженно смотрели один на другого. А за ними обоими в полной тишине наблюдали двенадцать тысяч зрителей.
    Вдруг Робби неожиданно начал атаку и молниеносно ударил ногой опять в грудную клетку сбоку, где было самое больное место. Боль на секунду ослепила Деккера, поднявшись в голову, но тут же вновь схлынула вниз, к груди.
    – Иппон! Четыре белых флажка. Второе очко у Робби.
    Только теперь Деккер понял, чего добивается Робби. В четырехочковом матче он сначала уничтожит детектива морально, показав ему, что он сильнее. Он выиграет три очка, доказывая свое превосходство. Четвертое очко будет завоевано смертью Деккера...
    «Но я и так уже мертв!»
    Деккер начал настоящую игру. Настоящая игра начинается, когда игроку уже нечего терять. Ему нечего было терять.
    Деккер ловко сымитировал удар правой рукой Робби в лицо и тут же ударил ногой в левую лодыжку противника. Робби быстро поднял левую ногу, ликвидировав опасность. Но вместо того, чтобы уклониться назад, он тут же поставил левую ногу на помост и дважды ударил правой ногой Деккера в левую сторону грудной клетки. Детектив поставил блок на оба удара, но они были очень мощные и окончательно разбили ему левое предплечье. Силу ударом Робби добавили мышцы ляжек и голени. Это были убийственные удары. Деккер свалился под ними на помост. Ревущие трибуны вскочили на ноги.
    Левая рука Деккера была в огне. Он не стал использовать ее для того, чтобы подняться на ноги. Дикая боль, спиралью прорезающая кость сверху донизу, сказала ему о том, что на руку уже нет никакой надежды. Поддерживая ее правой здоровой рукой, он попытался без их помощи подняться, но не смог и опять упал.
    – Стоп! – крикнул рефери и сделал соответствующую отмашку рукой.
    Робби спокойно отошел в свой угол, опустился на одно колено и вытащил изо рта мокрую калу. Он вытер влажный лоб тыльной стороной ладони. Он смотрел в пустоту прямо перед собой. Со стороны казался ко всему безразличным. Создавалось впечатление, что он просто смертельно скучает. В самом деле – что ему было беспокоиться и тревожиться? Он знал заранее, чем закончится этот бой. Он закончится так же точно, как до этого заканчивались все прочие поединки с его участием. За одним, правда, исключением. Деккер не просто потерпит поражение. Он умрет, как сам того просил.
    Одуревший от боли Деккер смог подняться на ноги и сойти с платформы только при помощи рефери. Левая рука вся трепетала и пульсировала. Он ее практически уже не чувствовал. Попробовал сжать кулак, но пальцы едва пошевелились. Все закончилось только новым, ужасающим приступом боли. Все выглядело бы просто комично, если бы не было так грустно.
    Трибуны на какоето время притихли и со вниманием наблюдали за тем, как Деккера осматривает врачфранцуз.
    Он внимательно прощупал руку детектива и сказал со вздохом:
    – Рука ваша сломана, месье. Боюсь, поединок продолжать вы уже не сможете.
    Деккер, которого усадили на стул рядом с врачом, отрицательно покачал головой.
    Врач стал быстро о чемто переговариваться с медсестрами. Деккер не понимал смысла, так как они говорили пофранцузски. Затем врач обратился к рефери и другим официальным лицам, которые подошли к Деккеру. Детективу это быстро надоело. Он решительно поднялся со стула, но тут почувствовал, как слабо его держат ноги. Кожнометаллический наколенник не был панацеей. Чувство равновесия у детектива пошатнулось. Беда не приходит одна! Проклятье!
    – Привяжите больную руку к корпусу, – мрачно попросил Деккер.
    – Это невозможно! – заволновался врач. Он был небольшого роста, бородатый и властный. Он привык к тому, что пациенты беспрекословно подчиняются ему. Не на того теперь напал... – Тут уж не до шуток, месье, поймите! С одной рукой и в таком состоянии вы станете легкой мишенью для атак противника. Вас изуродуют. Нет, я вам не могу позволить идти на такой глупый риск.
    Из группы официальных лиц вышел Уширо Канаи. Он переглянулся с напряженным Деккером и обратился к врачу:
    – Всетаки это поединок на звание сильнейшего в мире, не будем забывать об этом. Цель его: еще раз напомнить миру о самурайском духе. А этот дух не признает поражения. Если господин Деккер чувствует, что в состоянии продолжать бой, мы должны пойти ему навстречу.
    Гири. Канаи был должником Деккера и в эту минуту он сполна уплатил свой долг.
    – Фу, – пробормотал врач пофранцузски и повторил поанглийски: – Сумасшедший!
    Поврежденную руку освободили из рукава куртки ги и подвязали к корпусу в двух местах: у запястья и у предплечья.
    От успокаивающих и болеутоляющих Деккер наотрез отказался. Медикаменты могли оказать дурное воздействие на его рефлексы.
    Когда он, хромая, спрятав под курткой больную руку, в окровавленном ги, поднялся обратно на платформу, вся арена натужно простонала от восхищения и устроила ему долгую стоячую овацию. Спарроухоук вскочил со своего места. Встал и Ле Клер, который был чернее тучи. Трибуны взорвались рукоплесканиями и криками поддержки. Вскоре все это превратилось в сплошное извержение. Робби огляделся вокруг себя, не понимая, в чем дело, потом глянул на противоположный угол платформы, где был Деккер... На этот раз охранник не отвернулся тут же в сторону с презрительной ухмылкой. Вместо этого он стал серьезно и внимательно приглядываться к своему героическому сопернику.
    К Робби подошел рефери. Его предупредили о том, чтобы он смягчил немного свой агрессивный и откровенно грубый стиль. Если бы это был не финальный матч, Робби дисквалифицировали бы после первой же минуты поединка. Робби молча выслушал рефери и кивнул ему. Затем он пересек платформу и подал руку Деккеру. Детектив взял ее, не раздумывая. Трибуны взревели от восторга. Из конца в конец арены прокатилась мощная волна эха от аплодисментов. Даже отчаянные призывы через динамик долго не могли успокоить зрителей.
    – Леди и джентльмены! Попрошу всех сесть на свои места и успокоиться! Позвольте нам продолжить матч! Осталась одна минута! Всего шестьдесят секунд! Господин Эмброуз ведет в счете два ноль против господина Деккера.
    Одна минута. Шестьдесят секунд на то, чтобы убить Робби. Как мало... Если не сейчас, то уже никогда. Деккер навсегда потеряет Робби. Если он упустит сейчас эту поистине золотую возможность...
    Деккер про себя воззвал к своей ками, к Мичи...
    «Помоги! Помоги мне!..»
    – Рей!
    – Хаджиме!
    Робби бросился было в атаку, но внезапно замер на месте. Его остановило странное выражение лица Деккера. Он еще не успел осознать, что именно его так поразило, как вдруг он услышал голос своего бога Хачимана:
    – Ты не способен убить человека, который уже мертв. Ничто не может уничтожить человека, принявшего душой, и разумом путь самураев. Его тоже защищает бог. И этот бог могущественнее меня. Этот бог когдато был земной женщиной по имени Мичи. Бог любви. Бог, которому не страшны ни смерть ни война.
    Робби почувствовал страх. Хачиман всегда был могущественнейшим из богов. Поражение было ему неведомо. Не было других богов, кроме Хачимана.
    Но теперь...
    Не успели слова Хачимана прокатиться эхом по всему существу Робби, как он почувствовал, что бог уходит от него... Уходит...
    Немедленно убить Деккера! Да, это единственный выход! Необходимо убить его прежде, чем Хачиман уйдет. Необходимо убить последнего из сайгонских призраков и тогда Робби станет победителем над всеми ими, тогда он станет буши на все времена!..
    Робби провел прямой высокий удар правой ногой, затем поставил ее на место и нанес мощнейший правый крюк Деккеру в голову.
    При этом Робби дико выкрикнул:
    – Хаааачимааанн!!!
    Для Деккера же весь страх давно исчез. Он встретится с Мичи в Йясукуни, в священной токийской усыпальнице. Хай, от смерти он мог ждать только... приятного.
    Когда схватились два тигра, один будет ранен, другой убит.
    Деккер пошел в атаку. Разумом он этого не сознавал. Его тело больше ему не принадлежало. Его сознание больше не существовало. Он не принимал решения, не санкционировал нападение. Но оно произошло и было сокрушительным...
    Впоследствии Деккер мог сказать только, что не помнит, что происходило с ним в те драматические мгновения.
    Он нырнул под правый крюк Робби, наклонился к нему ближе и нанес в ответ страшный правый апперкот... Но не в подбородок врагу, а прямо в горло. Кулак Деккера практически без сопротивления вошел в плоть Робби. В результате удара у того были переломаны все хрящи и гортань. Деккер тут же разжал кулак, отнес руку на некоторое расстояние и снова обрушил ее на то же место...
    Глаза у Робби полезли из орбит. Он схватился обеими руками за горло и пошатнулся.
    Кияи Деккера было настолько оглушительном, что от него волосы вставали дыбом на голове. Этот боевой крик парализовал все двенадцать тысяч зрителей. Они замерли на своих местах, потрясенные будто громом небесным, и не могли пошевелиться. Вместе с криком в установившейся мертвой тишине Деккер подсек обе ноги «поплывшего» Робби. Лицо у его врага было бесцветным, ибо от него отхлынула вся кровь. На секунду он повис в воздухе... Слышался только его слабый хрип, хрип человека, захлебывающегося собственной кровью... Затем он рухнул на помост, как подкошенный, с шумом и грохотом.
    Четыре флажка того же цвета, что был и кушак Деккера, разом взметнулись в воздух.
    Одуревшая от восторга и мистического экстаза публика повскакала на ноги.
    Отовсюду слышалось скандирование:
    – Деккер!!!
    – Деккер!!!
    – Деккер!!!
    Молодые французы сразу стали засовывать одну руку под куртку, как было у Деккера. Другие имитировали его последний апперкот. Аплодисменты грохотали, как канонада, не ослабевая и не прекращаясь с течением минут. Чуть позже рукоплескания приобрели ритмичность при помощи топота тысяч ног.
    Только те официальные лица, которые поднялись на платформу, да французский врач сразу поняли, что Робби Эмброуз умер. Зрители об этом даже не догадывались.
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 07:59

    Сегодня у меня пол дня свободы)))) а потому добавлю еще немного о амеровских морпехах.
    Итак, Роберт Фленаган "Черви".

    Здесь не буду показывать характер ГГ, т.к. это не особо важно, важнее, на мой взгляд именно подход в обучении и отношение к американскому морпеху.

    Роберт Фленаган
    ЧЕРВИ


    Вот он — морской пехотинец. Какая-то тень, неясный отблеск живого человека. Он стоит перед вами. Вроде бы живой, настоящий. И в то же время — уже мертвый, убитый и погребенный по законам военною времени.
    Торо


    Новобранцы молча стояли под палящими лучами раскаленного добела южнокаролинского солнца. По одну сторону от строя находилось красное кирпичное здание, откуда они только что выскочили, по другую — обсаженная пальмами дорога. А прямо впереди на зеленой траве был установлен большой щит, и на нем красочная вербовочная афиша корпуса морской пехоты Соединенных Штатов: два милых, широко улыбающихся лица, рядовые — парень и девушка, оба в парадной форме. Они застыли в трогательном порыве — гордо поднятые головы, лица, озаренные лучами солнца. Они в церкви. В военной капелле базы морской пехоты…
    Вдруг слева скрипнула дверь. Кто-то выходил из казармы. Лица солдат и их тела стали еще напряженнее. По ступеням лестницы спускался штаб-сержант. Он был невысок ростом, слегка коротковат в ногах, но с широкими плечами и крепкой, коротко посаженной шеей. Медленно подошел к строю, остановился. Луч солнца попал на начищенную до блеска бляху, сверкнул ярким бликом. Кто-то в заднем ряду не выдержал, переступил с ноги на ногу. Кто-то кашлянул. Сержант молча и неодобрительно повел головой. Строй замер.
    — Я штаб-сержант Магвайр. Ваш взводный сержант-инструктор. — Он замолчал, прошелся вдоль строя, заложив руки за спину, и снова заговорил, выбрасывая слова в такт своей спокойной, размеренной походке: — В моем распоряжении всего двенадцать недель. Ровно двенадцать, ни одной больше. И за это время я должен выяснить, у кого из вас, кисоньки-кошечки, за душой есть то, что нужно, чтобы стать настоящим морским пехотинцем. Для этого, черви вы поганые, мне, наверно, придется потрясти вас как следует. Так, чтобы у вас в паху шарики застучали. Будьте уверены, я это сделаю. Сделаю обязательно! А кому будет не по нутру, кто вздумает скулить, пусть сразу сам сматывается. Как дерьмо в консервной банке! К чертям собачьим! Сам не захочет, получит под зад! Да так, что на всю жизнь запомнит!
    «Ну, я-то выдержу», — подумал Адамчик. Однако какой-то страх все больше стискивал его сердце. Ему казалось, будто сержант обращается только к нему, видит только его и грозит тоже только ему. Стараясь успокоить себя, он клялся в душе, что не струсит, не поддастся, что бы не случилось, как бы ни было трудно. Он будет стараться изо всех сил, будет молить бога, но выдержит обязательно.
    — Есть тут такие, — неожиданно спросил сержант, — что уверены, что из них получится настоящий морской пехотинец? А?
    — Так точно, сэр, — закричали в строю.
    — Но, но! — оборвал их Магвайр. — У меня свои методы! — Он вдруг набрал полные легкие воздуха, так что воротник рубашки даже врезался в шею. Мясистое лицо покраснело, глаза полезли из орбит. — Когда я спрашиваю, — заорал он так, что все разом снова вытянулись, — я привык получать настоящий ответ. Ясненько? Так вот я повторяю: есть ли тут такие, что уверены?
    — Так точно, сэр!
    — Ишь ты, какие! А я говорю, что у вас, черви поганые, кишка тонка. И в груди не меха, а тряпки гнилые. Ничего. Это мы поправим. Нас для этого и поставили, чтобы сделать из вас людей. А ну… всем лечь на землю! Быстро брюхо вниз! Живо, будьте вы прокляты, скоты. На брюхо!
    Солдаты, кто как мог, попадали на землю. Взвод ждал, что же будет дальше. Раскаленный асфальт жег ладони, поднимавшийся от него жар обжигал лицо, и люди непроизвольно старались как-то отстраниться от этого жара, вытягивали вверх шеи, потихоньку отворачивались.
    — А ну быстро руки на ширину плеч! Вот так, скоты! Приготовились! Начали отжиматься. Разогнуть локти, морду вверх! И держать! Держать, говорю! Эй, ты, жирняк! Куда задрал задницу? Вниз ее! Только голову поднять! А ты, рыжая башка? Выпрями спину. И не сметь гнуться! Вот так. Порядочек. Теперь начнем: на счет «раз» — вниз, морду на асфальт; на счет «два» — вверх и прогнуться. Приготовились. И… раз!
    Солдаты согнули руки в локтях, опустились вниз. Пот стекал по напряженным лицам, и капли его мгновенно высыхали на раскаленном асфальте.
    — И… два!
    Все вновь отжались, выпрямили руки, замерли. У Адамчика спина выгнулась дугой. Магвайр заметил, подошел, стукнул носком начищенного башмака по руке.
    — Встать! Как звать, червячина?
    — Адамчик, сэр! Томас Адамчик, сэр!
    — Ты, червяк, отжимаешься, как слон, когда из него дерьмо лезет. Поэтому отныне имя тебе — дерьмо. Понятно? Дерьмо!
    — Так точно, сэр!
    — И запомни. Когда раскрываешь пасть перед сержантом, первым из нее должно вылететь слово «cэp». Сперва «сэр», а потом все остальное. Ухватил? «Сэр, меня звать…». Только так! Ясненько? А ну-ка, попробуем, как получится. И чтобы прямо из души вылетало. А ну?
    — Сэр, меня зовут Томас Адамчик, сэр!
    — Ни черта подобного! Мамкина задница ты, а не Томас. Ведь сей минут тебе было сказано сержантом, что имя тебе — дерьмо. Ни отжиматься толком, ни обращаться к начальнику не можешь. А теперь вот, оказывается, и имени своего запомнить не в состоянии.
    Магвайр в упор уставился на новобранца. Лицо его буквально пылало от негодования, глаза были выпучены, белки пошли какими-то красными прожилками. Адамчик отупело глядел прямо перед собой.
    — Отныне и впредь, поганый червяк, — орал Магвайр, — имя тебе будет не просто дерьмо, а дерьмо двойное. Ухватил, скотина? Двойное дерьмо!
    — Так точно, сэр!
    — А вернешься в кубрик, мы с тобой еще потолкуем. Понял, двойное дерьмо?
    — Так точно, сэр!
    — Вот то-то. А теперь — на брюхо! Живо!



    ------------------------------------------



    Двое суток взвод провел в учебном городке рукопашного боя. В первый день принявшие их там инструкторы сперва показали все основные приемы действий штыком и прикладом, а потом заставили все отрабатывать до седьмого пота. Все элементы: длинный и короткий уколы, удары прикладом снизу и сверху, укол с последующим ударом прикладом и все прочее. При каждом движении солдаты должны были обязательно громко кричать и даже рычать по-звериному, чтобы застращать воображаемого противника, посеять ужас в его душе, лишить воли к сопротивлению. В общем, выбить из него всякий дух.
    После этого, примкнув штыки и надев для безопасности на них ножны, солдаты почти до самого вечера отрабатывали приемы на чучелах.
    — Длинным ко-оли! — кричал как резаный маленький штаб-сержант, старший в этом учебном городке. Он был весь как кукольный, прямо херувимчик с розовым личиком и большущими глазами, обрамленными длинными ресницами. — Ко-оли! — Десять солдат, стоящие в ряд перед чучелами, вскидывают разом винтовки и издают дикий, леденящий жилы вопль. К тому же сержант требовал, чтобы они при этом еще скалили зубы, как можно сильнее таращили глаза и вообще гримасничали, как умели. Это тоже действует на противника. Но. главное — крик. Громкий, пронзительный, хриплый — так, чтобы кровь стыла в жилах. И они кричали. Что было сил. Выли, вопили, рычали, хрипели. Ощерившись, с искаженными от чрезмерного усилия лицами, перекошенными ртами, безумно вытаращенными глазами.
    После этого каждый солдат по очереди должен был сделать укол. И в этот укол требовалось вложить всю силу, отчаяние, жестокость и ненависть к врагу. А потом, воткнув в чучело штык, еще добавить прикладом.
    — Добей же его! Добей! — хрипло орал сержант, прыгая рядом с солдатом. — Добей гада! Не видишь, что ли, он еще шевелится! Добей! Ну же! Давай!
    Магвайр стоял неподалеку от инструктора. Он тоже весь горел от схватки, орал, подбадривая своих солдат:
    — А ну, дай ему! Дай! Какого черта медлишь, подонок! Бей его! Чему тебя учили, слюнтяй! Шевелись!
    Когда первая группа отработала прием, инструктор свистнул в свисток и вызвал вторую десятку. Десять пропахших потом солдат в грязно-зеленых комбинезонах заняли позицию. Они слегка согнули ноги в коленях, выпрямили спину, взяли винтовку на изготовку. Ждали команды. А перед ними на столбах в таких же грязно-зеленых, но только изорванных и растрепанных комбинезонах торчали десять чучел.
    На следующий день взвод разделили на две группы. Их поставили на площадке одну перед другой и из каждой вызвали по одному солдату. Сержант-инструктор приказал им надеть боксерские перчатки и футбольные шлемы, а на лицо — маски, как у фехтовальщиков. Грудь и живот защищали стеганые куртки-нагрудники, в которых внутри были зашиты металлические пластинки. Солдаты называли их «броне-бикини». Каждый солдат получил в руки полутораметровую толстую палку, на обоих концах которой были прикреплены небольшие кожаные мешки с песком.
    — Настоящий морской пехотинец, — обратился к взводу сержант-инструктор, — должен быть напористым и беспощадным. Ни минуты замешательства, ни секунды неуверенности! Лезть вперед, наступать, сбивать противника! Диктовать ему свою волю! А главное — непрерывно двигаться! Движение — залог успеха!
    Он встал между солдатами, как рефери на ринге, чуть-чуть отвел их друг от друга.
    — Вот сейчас поглядим, чему вы тут научились, — крикнул он. — Запомнили: ни секунды задержки. Оружие все время в движении. И бить! Бить без пощады! Остановился — значит пропал. Не ударил — сам получил. Не убил — сам подохнешь, как собака! Понятно? При-иготовились…
    Отскочив в сторону, он пронзительно свистнул в свисток, и солдаты, опустив палки вперед, бросились друг на друга. Они вопили, визжали, кололи и били наотмашь палками. Вот солдат в черном шлеме, ловко отскочив в сторону, размахнулся что есть силы, и его палка обрушилась прямо на белый шлем противника. Тот охнул, ноги у него сразу подкосились, и он полетел животом вперед на истоптанную траву площадки.
    — Чего стоишь? — истошно заорал инструктор. — Добей его! Не давай подняться! Коли!
    Одна пара новобранцев сменяла другую. Площадка превратилась в настоящее ристалище. Солдаты визжали и рычали, били друг друга куда попало, сбивали с ног, добивали лежащего, вопили, кто от боли, кто от радости. Очередь подходила к Адамчику. От волнения и страха у него даже вспотели ладони, неприятно ныло под ложечкой. Глядя на противоположную шеренгу, он старался подсчитать, с кем же ему придется драться. Получалось, что с Купером, и от этого настроение его сразу улучшилось. Он больше всего боялся, как бы на его долю не достался Филиппоне или, того хуже, Мистер Нокаут.
    Наконец пришла и его очередь. Выйдя из шеренги, он стал в боевую позицию — слегка согнул локти, чуть-чуть присел, палку взял перед грудью, немного наискось, как показывал инструктор.
    Он толком так и не представлял, как же надо вести бой. Бойцом он никогда не был. Но в то же время чувствовал, что нужно только четко выполнять требования сержанта, делать выпады, наносить удары и стараться увертываться от ударов противника. А главное, погромче вопить и всячески запугивать его. К тому же они были надежно защищены, и можно было не бояться, что противник тебя покалечит.
    Когда прозвучал свисток, он как-то особенно громко взвыл и резко прыгнул вперед. Купер ткнул палкой, целясь ему в голову, но промахнулся и тут же отскочил в сторону, успев увернуться от не очень грозного выпада Адамчика. Лицо его за сеткой было бледным и растерянным, губы плотно сжаты.
    — Чего это вы скачете, как петухи? — недовольно крикнул инструктор. — А ну-ка, побольше агрессивности! Решительнее пошли друг на друга! Давай!
    — Давай, червяки, пошевеливайся, — вторил ему откуда-то сзади голос Магвайра. — Покажите-ка, на что способны. — Голос штаб-сержанта сливался с мощным гулом шести десятков солдатских глоток, обладатели которых стояли тут же и выкриками одобрения или недовольства, свистом и улюлюканьем сопровождали поединок каждой из пар. Чей-то пронзительный фальцет, подзадоривая бойцов, все время выкрикивал: «Цып-цып… Цып-цып…» Стоявшие кругом смеялись.
    Адамчик чувствовал, как у него пылают уши, лицо сильно вспотело, и пот заливал почему-то только левый глаз. Он вновь попытался сблизиться с Купером, но тот все время уходил от ближнего боя, отчаянно размахивая палкой перед собой. Как будто отгонял наскакивавшего на него пса.
    «Что-то все не так получается, как надо», — подумал Адамчик. Ему казалось, что он действует правильно, как учил инструктор, а Купер всячески уклоняется от боя, и это его ужасно раздражало. Тем более, что он был уверен, что если все пойдет и дальше так, то достанется потом от Магвайра обязательно ему, а не Куперу. «Ах ты, паршивое дерьмо цыплячье, трусливая морда, — шипел он сквозь зубы. — Навязали эту пакость на мою голову. Трус несчастный. И драться-то толком не умеет. Ну и мразь! Кишка тонка поближе подойти, все только увертывается». Его бесило трусливое поведение противника, казалось, что если бы Купер смог, он давно уже вообще сбежал бы с площадки. И от этого Адамчик все больше впадал в ярость. Он наскакивал на Купера, толкал его концом палки в корпус, пытался посильнее ударить сверху или сбоку, сбить с ног.
    От этого непрерывного натиска Купер совсем растерялся. Он слышал злобные выкрики Магвайра, чувствовал неодобрение со стороны стоявших вокруг солдат, но никак не мог преодолеть охвативший его страх, робость и все продолжал бегать от Адамчика. В один из таких моментов он на секунду задержался, и Адамчик вдруг сделал быстрый выпад вперед, притворился, будто бы собирается ударить прикладом снизу, а когда Купер поверил в это и опустил конец палки, нанес ему сильный прямой удар в корпус. Он пришелся в плечо, Купера развернуло, он качнулся назад, весь раскрылся. Воспользовавшись этим, Адамчик размахнулся и с криком «Ух ты-ы!» что есть силы ударил противника сперва справа по корпусу, а затем слева по пояснице и прямым в маску. Купер все пятился назад, беспорядочно отмахиваясь палкой. Чувствовалось, что он ошеломлен.
    Адамчик понял, что теперь зрители поддерживают только его. Он слышал, как они орали: «Дай ему! Добей! Жми, Рыжий!»
    Громче всех кричал Магвайр:
    — А ну, давай! Еще давай! Бей его! Сильнее! Убей труса! По башке его, по башке! Чтоб с копыт долой!
    Ободренный столь шумной поддержкой, Адамчик лез и лез на беспорядочно отбивавшегося противника. В каждый удар или укол он старался вложить всю силу. Злоба на Купера буквально захлестнула его, он действительно был готов разделаться с этим человеком. Тем более, что Купер уже почти не сопротивлялся. От последнего удара он упал на колени, весь сжался. Адамчик налетел, как коршун, дважды со всего размаху ударил по белому шлему. Купер упал на бок, попытался отползти в сторону, но вдруг вскочил на ноги и, как-то странно скособочившись, полупригнувшись, бросился наутек. Не понимая еще, что происходит, Адамчик остановился, но тут же сообразил, что противник в панике бежит с поля боя, и бросился за ним вдогонку. Купер отбежал всего лишь несколько шагов, когда почувствовал погоню. Он остановился, повернулся лицом к преследователю и поднял палку. Но было уже поздно. Налетевший Адамчик толкнул его в грудь, потом дважды ударил палкой по голове, и Купер рухнул как подкошенный. Разгоряченный Адамчик размахнулся, чтобы ударить еще раз, но услышал свисток инструктора и нехотя возвратился на место.
    Товарищи стали помогать ему снимать доспехи, кто-то хлопнул по плечу:
    — Настоящий убийца! Ишь как крови хочет!
    В этот момент подошел Магвайр, помог развязать тесемки «броне-бикини», тоже похвалил:
    — Ну, червячина, молодец! Здорово ты погнал этого ублюдка. Аж задница засверкала! Молодец!
    — Так точно, сэр!
    — Вот так и надо воевать. Перво-наперво сбить спесь с противника, остановить. Коль остановил, считай, что победа в кармане. Понятненько?
    — Так точно, сэр!
    Адамчик все еще никак не мог распутать последний узел. Пот заливал глаза, стекал по щекам и подбородку. Он страшно волновался в присутствии штаб-сержанта, боялся, как бы неосторожным словом не испортить хорошее настроение своего грозного начальника. Наконец стащил стеганку и бросил ее солдатам, одевавшим очередного бойца.
    — Конечно, «взводная мышь» не бог весть какой противник, — продолжал тем временем Магвайр…
    — Так точно, сэр!
    Засвистел свисток, воздух вокруг мгновенно снова огласился воплями и рычанием, новая пара начала поединок.
    — Но ты дрался неплохо. Неплохо… Ладно, ступай в строй!
    — Так точно, сэр! — Довольный Адамчик рысцой бросился в конец своей шеренги, чтобы там снова ожидать очереди для повторного поединка.
    Это же надо! Дождаться похвалы от самого Магвайра! Вот теперь-то уж, пожалуй, можно считать себя в морской пехоте.
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 08:10

    Рукопашный бой, а точнее дзю-до.
    Приемам дзю-до их обучали в огромном пустом бараке из гофрированного железа, похожем на ангар. Боевые, одетые в борцовские куртки и короткие брюки из белой парусины, солдаты сгрудились большим полукольцом вокруг сержанта-инструктора.
    Внешне этот человек казался неказистым, к тому же он был невелик ростом и физически не очень здоров. Но в то же время поражал быстротой и невероятной гибкостью движений. Тщательно выбритая голова его блестела, как бильярдный шар, резко контрастируя с загорелым до черноты телом. Он стоял перед солдатами в таких же, как они, коротких штанах, широко расставив босые ноги и слегка подогнув колени. Просторная куртка дзюдоиста была подпоясана черным поясом — знак высшего класса.
    Урок начался несколько необычно. Цепко схватив Мистера Нокаута одной рукой за край куртки, а другой за рукав, инструктор подтянул его к себе.
    — Надеюсь, Мистер Нокаут будет вежлив с этим малышом, — прошептал кто-то за спиной у Адамчика. — Не поломает ему кости. — Адамчик понимающе улыбнулся. Действительно, инструктор рядом с Фоли выглядел слишком уж мелким и жалким.
    — Для того чтобы произвести бросок через бедро, — рассказывал тем временем сержант, — надо прежде всего сделать быстрый выпад правой ногой. — Он просунул свою босую ногу между широко расставленными ногами солдата. — Вот так! Затем следует резкий разворот на левой ноге, вы подгибаете колени, чтобы таким образом оказаться ниже центра тяжести противника, движением вперед переводите свое правое бедро в его паховую зону, нарушая тем самым равновесие, и, используя весь собственный вес и инерцию, бросаете его через бедро. Левая рука при этом остается крепко прижатой к телу. Все очень просто и понятно.
    Говоря, он медленно показывал, как все это делается, специально даже задержавшись в тот момент, когда ноги Мистера Нокаута оторвались от пола. После этого он опустил солдата на ноги, но при этом все еще держал так, как ухватил вначале.
    — Все ли считают, что должным образом поняли то, что я объяснил?
    — Так точно, сэр, — нестройно закричали солдаты.
    — Конечно, в рукопашной схватке… — Инструктор вдруг резко дернул Мистера Нокаута, и тот, взлетев в воздух, перевернулся через бедро, только пятки над головой сверкнули. Сам же сержант тут же опустился на одно колено, и правая его рука быстро легла солдату на горло. Затем он схватил новобранца за левую руку, отвел ее назад, перегнул слегка через колено. Затем отбросил ее в сторону и легко вскочил на ноги, руки снова на бедрах.
    — В рукопашной схватке… в настоящей рукопашной схватке, — крикнул он с задором, — надо всё делать еще быстрее…
    Мистер Нокаут тяжело перевалился на бок, рукой он все еще держался за горло…
    — О, господи, — только и смог прошептать Адамчик. — Этот Фоли — настоящая гора мускулов, а он его швырнул, как куль с мякиной.
    — …Надо действовать быстро и решительно, — продолжал инструктор, — и тогда вам не страшен никакой противник, сколь бы здоровым и сильным он ни был. Главная задача — лишить его равновесия. Добились этого, и он уже ваш, берите его голыми руками. Лишить равновесия — вот задача номер один, самое важное в схватке. Лишить и не давать встать на ноги. Равновесие — вот в чем соль. Всем понятно, что я говорю?
    — Так точно, сэр!
    А инструктор уже рассказывал, как можно лишить человека равновесия с помощью броска через бедро. Когда противник брошен на землю, говорил он, снова и снова демонстрируя, как это делается, можно легко сломать ему левую руку, рванув ее назад и вниз через подставленное колено. Одновременно свободной правой рукой можно сделать еще три движения: во-первых, ударить противника в адамово яблоко и перебить ему дыхание, во-вторых, нанести секущий удар ребром ладони у основания носа, в результате чего у него окажутся раздробленными кости, острые обломки войдут в мозг и человек будет убит, и, в-третьих, развернув под углом указательный и средний пальцы, проткнуть ему сразу оба глаза. Все эти приемы преследуют цель — легко и эффективно вывести противника из строя.
    Кстати, чтобы проводить такие приемы, продолжал он, особенно последний, необходимо должным образом укрепить руку и пальцы. Это достигается систематической тренировкой. Отличное упражнение — втыкать разведенные указательный и средний пальцы в ведро сперва с песком, а потом и с мелким гравием. А еще лучше тренироваться на кошках. У них глаза, как у человека, и, протыкая их пальцами, получаешь особо полноценную тренировку.
    — Кое-кто может подумать, — крикнул сержант, — будто я шуточки шучу. Но это все далеко не шуточки. Поверьте мне, ребята: с кошками наилучшая школа. Поймайте с полдюжины бродячих кошек, и тогда уж сможете точно убедиться, на что вы действительно годитесь. Да и душа ваша почувствует настоящую работу. Дело для мужчин, а не для кисейных барышень! Ведь важнейшее качество настоящего морского пехотинца — это уверенность в том, что в рукопашном бою или в другой какой передряге он, если потребуется, сможет убить человека. Там уж некогда будет рассуждать, смогу ли, мол, я сделать это. Хватит ли у меня пороху рубануть человека по носу так, чтобы кости и хрящи всмятку. Там будет поздно раздумывать, станешь ты блевать от вида крови или нет. Промедлишь секунду, самую чуточку заколеблешься, и ты уже сам труп. Дохлое мясо. Это все равно как вон было когда-то у нас на Дальнем Западе: кто первым выхватил кольт, тот и живой. Вот и наши профессионалы всегда должны быть первыми. И убивать без малейшего промедления. Не задумываясь. Как автомат. Увидел — убил! А думать потом. Не то — гроб! Нужно знать, что не струсишь, не заколеблешься. Быть уверенным в себе, в том, что в любой момент рука не дрогнет, что убьешь и не задумаешься. На то вы и настоящие морские пехотинцы. Не то, что какой-то там сопливый шпак — фермер или писарь. Этому обо всем сперва подумать, видишь, надо. Настроиться, решиться. Хоть секунду, а подумать. Так вот запомните, такому мыслителю в бою делать нечего. Ему там сразу — каюк. И это вы навсегда себе на носу зарубите. Понятно?
    «Это он, конечно, обо мне, — сразу же решил Адамчик. — О ком же еще? Мне ведь всегда сперва надо все и так, и этак прикинуть, вопросы позадавать, убедиться. Конечно, такого сразу же укокошат». Он с отвращением припомнил те немногочисленные случаи в своей жизни, когда ему приходилось драться с мальчишками. Никогда ему не хватало пороху ударить первому. Не ждать, когда тебя стукнут, а самому нападать. Конечно, с его данными нечего было и думать о победе, если ждать, когда противник нападет. Его спасением могло быть только неожиданное нападение на ничего не подозревавшего и поэтому ошеломленного противника. Но на это он ни разу не смог решиться. Куда уж там! Он обязательно должен был топтаться на месте, петушиться, что-то выкрикивать, сопеть и ждать, ждать, ждать, пока противник не стукнет его первым. Каждый раз в таких ситуациях его охватывал какой-то паралич, руки становились как ватные, на ногах будто гири чугунные висели. Самое большее, на что его хватало, так это на нечленораздельное бормотание, дурацкие выкрики и угрозы. Да еще на то, чтобы пихать противника. Приходится ли удивляться, что все это кончалось всегда печально для него — после двух-трех таких толчков он неожиданно получал здоровенную затрещину и лишь только после этого кидался в драку. Однако уже было поздно — инициатива упущена, а стало быть, и драка проиграна.
    И хотя, если бы зашла речь, в любом из этих случаев он стал бы доказывать с пеной у рта обратное, истинная причина подобной нерешительности была одна — он просто трусил. Он знал, что, даже если немедля даст сдачи, все равно конечный результат будет прежним — ему не видать удачи. Так уж неудачно он был скроен — слабые, почти девичьи, руки, какая-то зачаточная мускулатура. Кому же после этого он мог еще угрожать? Недаром же ему вечно снились одни и те же сны: он с кем-то дерется, пытается нанести удар, но в руках нет никакой силы, и они безвольно отскакивают от хохочущего ему в лицо противника.
    Даже когда ему однажды приснилось, будто у него в руках пистолет или винтовка, результат был все тот же — оружие отказалось служить ему, патроны не стреляли, а пули еле выползали из ствола и падали, не долетая до цели. Наверно, этот его страх даже во сне создавал вокруг противника невидимую стену.
    В сознании Адамчика давно уже сформировалась четкая мысль, что, как бы он ни старался, ему никогда не одержать победы в бою. Поэтому-то он никогда особенно и не старался. Наоборот, он выработал для себя совершенно особую тактику — если не хочешь, чтобы тебя отлупили, никогда не спорь с тем, кто сильнее, не раздражай его. Как бы ты ни чувствовал себя правым, не лезь на рожон, не провоцируй того, кто сильнее. А лучше всего вообще не высовывать носа. И эта тактика, как правило, всегда приносила ему пользу, ограждала от неприятностей: Ведь вопрос о драке как бы исчезал сам собой, и противник (если только это был не завзятый драчун), хотя и испытывал к нему чувство презрения, тем не менее был удовлетворен, считая, что получил достаточные доказательства своего превосходства над Адамчиком, и оставлял его поэтому в покое.
    Когда он увидел, какие огромные возможности дает человеку дзю-до, ему показалось, что теперь-то уж все должно перемениться. Он даже представил себе, что возвращается домой и идет в школу. По дороге встречает известных хулиганов и задир. Всех тех, кто столько раз колотил и обижал его. Они и теперь не прочь напомнить, кто здесь хозяин. Замахиваются, пытаются ударить… и летят вверх тормашками, роют носом пыль, позорно ползают на брюхе, вымаливая у него пощаду.
    Конечно, чертовски трудно представить, что все это может быть наяву. Однако то, что показывал инструктор, это уже не чепуха вроде самоучителя Бомоно. Это было реальное дело. И с ним теперь будут заниматься настоящие учителя, специалисты своего дела. Так же, как это было на стрельбище или на занятиях по штыковому бою. Так что если он будет прилежным, станет добросовестно заниматься, то почему бы и не освоить эту полезную науку — дзю-до. Освоил же он стрельбу и штыковые приемы, освоит и это.
    — Первое, что нам следует сделать, — говорил инструктор, — это научиться правильно падать. Это надо освоить даже раньше, чем самый простейший бросок. Что главное при падении? Главное — это упасть так, чтобы не потерять ориентировку и не сбить дыхание, остаться в целости и сохранности, без вывихов и переломов, в общем, упасть так, чтобы все было на месте и ты мог бы продолжать бой. Получить от врага все, на что он способен, и все же быть в состоянии дать ему сдачи и в конце концов одержать верх. А ведь умение падать — это вовсе не врожденное качество. Это настоящее искусство, и ему надо как следует учиться.
    В тот день взвод до самого обеда разучивал различные способы падения. Отойдя друг от друга на три шага, солдаты сперва сели на маты, чтобы затем быстро перекувырнуться назад, громко стукнув при этом левой ладонью по мату. Потом все встали в полуприседе, и ко свистку инструктора шестьдесят шесть правых рук протянулись к шестидесяти шести правым ногам и сделали резкий рывок. Как будто бы это была рука противника. От этого рывка шестьдесят шесть тел полетели кувырком назад, шлепнув опять же левой рукой по мату — останавливая падение. А инструктор ходил вдоль рядов, делая замечания, показывая, в чем ошибка и как ее исправить. Время от времени он командовал взводу встать, поворачивал всех лицом к себе и вновь и вновь демонстрировал, как нужно правильно падать.
    Сделав затем десятиминутный перерыв, новобранцы приступили к отработке приемов падения с ног. Это было уже посложнее. В зале то и дело раздавались вскрики, слышалось, как тяжело грохались на маты человеческие тела.
    — Единственный способ научиться, — пронзительный голос инструктора перекрывал стоявший в зале шум, — снова и снова повторять приемы. Повторять и повторять до тех пор, пока не станешь все делать автоматически. Ясно? Поехали…
    Уэйт захватил рукой свою ногу, дернул и грузно грохнулся на мат. Однако не вскочил тут же, а продолжал какое-то время лежать, пока инструктор не скомандовал встать. Солдаты вокруг него прыгали и падали, прыгали и падали, а он не спеша поднялся, медленно снова стал в позицию.
    Нельзя сказать, чтобы он устал. Просто надоело без конца повторять одно и то же, снова и снова делать уже успевшие опротиветь движения.
    «Но ведь это же то, к чему ты так стремился, — говорил он сам себе. — Разве не ради этого ты завербовался на службу? Ты ведь знал, что здесь так будет, что с утра до вечера будешь слышать одни приказы и команды. Не думать, не принимать решения, а только выполнять. Слушаться и выполнять. Только так, просто и понятно. Чему же ты теперь удивляешься? Чем недоволен?»
    — Приго-отовились! И-и… бросок!
    Он перекувырнулся назад, упал на спину, немного полежал, потом поднялся.
    — И-и… бросок!
    Снова повторил движение.
    — И-и… бросок!
    Опять то же самое.
    — Побольше огонька, парень, — инструктор остановился около него. — Что-то ты вроде без души работаешь.
    С губ Уэйта едва не сорвался дерзкий ответ, но он вовремя сдержался и только коротко ответил:
    — Есть, сэр!
    — Тогда… бросок!
    Инструктор не отходил, и Уэйт постарался на этот раз сделать все как следует. Получилось вроде бы неплохо, сержант одобрительно кивнул и пошел дальше. Уэйт молча послал ему вдогонку пару теплых слов — насчет того, куда бы он ему подпустил огоньку, кабы его воля. Узнал бы тогда, шкура, почем фунт лиха. Да ведь только попробуй открой рот, враз сам сгоришь без дыма…
    Он уже начал одуревать от всего этого однообразия, именуемого начальной рекрутской подготовкой. Броски, падения, шагистика, всякая прочая мура. Даже сами дни и ночи в казарме вызывали в его душе растущее негодование и возмущение бессмысленно потерянным временем. В нем непрерывно нарастало острое чувство протеста. Все чаще и чаще приходилось сдерживать себя, затыкать себе рот, чтобы не сорваться, выдержать эти последние недели обучения в лагере.
    avatar
    KoT
    Сэнсэй
    Сэнсэй

    Сообщения : 704
    Опыт : 830
    Дата регистрации : 2009-02-17
    Откуда : Питер

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  KoT в 12/12/2013, 08:15

    А потом пришел инструктор и из дзюд-до сотворил реально убойную штуку, без спортивных сантиментов...
    Отработка приемов падения продолжалась всю первую половину дня.
    После обеда взвод снова вернулся в зал. Солдатам было приказано снять обувь и стать полукругом. Пришел новый инструктор. Он был тоже невысок ростом и, как и утренний преподаватель, худощав и жилист. Одет он был тоже в белый костюм вроде пижамы и подпоясан черным поясом; Только волосы посветлее и кожа не такая загорелая.
    — Вольно! Садись!
    Новобранцы разом опустились на пол, поджав ноги по-турецки…
    — Это что за взвод? — вдруг гаркнул что есть мочи инструктор.
    — Сэр! Взвод один девяносто семь!
    — Какой?
    — Сэр, — подхватывая игру, рявкнули шестьдесят шесть глоток, — взвод о-дин де-вя-нос-то семь!
    — Третьего батальона?
    — Никак нет, сэр! Пер-во-го ба-таль-о-на!
    — Второго батальона? Не слышу!
    — Сэр! Пер-во-го ба-таль-о-на!
    — А вы, червяки, орете так, будто гордитесь, что вы из первого.
    — Так точно, сэр! Гор-дим-ся, сэр!
    — Ну и ладно! Меня зовут сержант Лэндон. — Он повернулся к находившейся у него за спиной стойке, на которой висела большая красочная таблица. На ней изображен человек. Но человек очень странный. Казалось, что кто-то только что содрал с него кожу. Розовые мышцы были вывернуты и распластаны, за ними виднелись какие-то черные линии, красные реки и ярко-синие потоки, разбегавшиеся во все стороны. В разных местах этой разноцветной паутины были изображены непонятные темно-красные кружки…
    — Перед вами парень по имени Чарли , — весело начал инструктор. Он постукивал указкой по таблице и все время слегка похохатывал. — Чарли — это, так сказать, ободранная модель (ха-ха!) стандартной человеческой туши (ха-ха!)…
    Большинство новобранцев дружно засмеялись этой шутке. И только Уэйт даже не улыбнулся. Взводу и раньше приходилось встречаться с инструкторами, подделывавшимися под этакого рубаху-парня или кривлявшимися, как ярмарочные шуты. Уэйт ненавидел эту породу не меньше, чем сержантов — хамов и садистов. И те, и другие стоили друг друга.
    А инструктор между тем продолжал рассказ. Ткнув указкой в один из красных кружочков, объявил:
    — Это — точка болевого нажима. Их на человеческом теле (ха-ха!) до дьявола. Давайте-ка начнем с той, которая вам всем (ха-ха!) лучше всего известна. — И он ткнул указкой в паховую область «Чарли».
    Солдаты снова дружно засмеялись. Им правился этот инструктор. Только Уэйт снова промолчал, пожав плечами. Ему уже начинало надоедать это кривлянье.
    — Всем вам хорошо известно, — говорил сержант, — что нет ничего больнее, как схлопотать хорошего пинка по этому (ха-ха!) ювелирному изделию. Верно, парни (ха-ха!)?
    — Так точно, сэр! — дружно крикнул взвод.
    — Вот поэтому мы такие места и называем точками болевого нажима. Ваша задача какая? Постараться так двинуть противника в такую (ха-ха!) точку, чтобы он от боли надолго, а то и насовсем лишился бы способности (ха-ха!) к сопротивлению. — Он постучал указкой еще в нескольких местах таблицы. — Надавите как следует в любой из этих точек, и ваша задача (ха-ха!) решена. Можно (стук!) омертвить руку, перебить (стук!) дыхание, сделать (ха-ха!) человека (стук! стук!) калекой на всю жизнь, ослепить (стук!) его, полностью (ха-ха!) вывести из строя (стук! стук! стук).
    Ободранная фигура на таблице все больше и больше раздражала Уэйта, и, чтобы успокоиться, он стал разглядывать свои ноги. Но тут ему вдруг показалось, что у него на коленях и в паху появились темно-красные кружочки, стало не по себе, вроде бы, даже заболело где-то. Хриплый голос инструктора и постукивание его указки стали приглушенными, казалось, уши заложили ватой.
    Сине-черно-красный Чарли почему-то напомнил Уэйту о лекциях по личной гигиене и медицинской подготовке, которые им читали несколько дней тому назад. Там тоже висели таблицы костно-мышечной системы человека, большие схемы кровеносной, нервной и других систем. Такие же таблицы висели и в комнате, где новобранцы проходили свой первый медицинский осмотр. Раздетые догола, нервничающие, смущенные парни стояли там в длинной очереди. Вдоль строя медленно шел санитар, проверявший их по списку. Каждому рекруту, фамилию которого он находил, он ставил мелом на груди его порядковый номер. Дойдя до конца, санитар вернулся назад, проверяя теперь правильность цифр. Это был очень педантичный парень, он и потом без конца проверял и перепроверял их, сортируя по врачам — кого к глазнику, кого к хирургу или дантисту. Врачи тоже проверяли их — заглядывали в уши, рты, другие места, измеряли давление и объем легких, определяли рефлексы и все другое.
    — Вот вам удалось бросить противника на землю, — доносился откуда-то издалека голос сержанта, — но надо ведь, чтобы он и не поднялся. Вот тут-то и помогут нам точки болевого нажима. Их вообще-то много, но вам следует запомнить самые главные. Вот они, — и он снова застучал по таблице своей указкой.
    Уэйту в это время почему-то вспомнилось, как на занятиях по личной гигиене кто-то из новобранцев стал довольно громко подвывать. Это заметил сержант-инструктор. Он записал солдата в свой журнал, и с тех пор этого парня они больше не видели, как в воду канул. Куда, интересно, он девался?
    — Ну ладно, парни, — сержант отошел от таблицы. — А теперь попробуем овладеть основным броском через бедро…
    «И не забудьте, парни, — мысленно продолжил за него Уэйт, — поддать огоньку. Как же иначе. Без огонька-то. А, парни?»
    — Встать!
    Солдаты вскочили на ноги.
    — Всем быстро принять то же положение, что и утром. Парами друг против друга. И чтоб никто не вздумал бегать по залу, подыскивать себе противника полегче. Глядите у меня, черви!
    Новобранцы быстро выполнили приказ. Уэйту в партнеры достался Адамчик. «И то благо, — подумал Уэйт. — Хоть не надо будет лишней тяжести поднимать».
    Инструктор показал, как проводится бросок через бедро.
    — А теперь, — крикнул он, — пусть те, что стоят слева, примут оборонительную позицию. Правым же вытянуть вперед правую руку, как будто вы наносите удар…
    Адамчик выбросил руку. Он был весь внимание…
    — Да ты не бойся, — усмехнулся Уэйт. — Я с тобой полегче буду обращаться. Пожалею.
    — И то верно. А то ведь потом моя очередь будет.
    — Приготовились, — скомандовал инструктор. — По команде «и… раз» обороняющемуся сделать шаг вперед и бросить нападающего через бедро… Внимание… И… раз!
    По залу прокатился глухой шум, затем послышался слившийся воедино звук падения тридцати трех здоровых тел…
    — Встать!
    Адамчик быстро вскочил на ноги…
    — И… раз! — снова крикнул инструктор. Уэйт снова шагнул вперед, ухватил Адамчика за куртку и, резко нагнувшись, бросил его через бедро. Партнер полетел на мат, перевернулся, с силой шлепнул ладонью по полу, резко выдохнул. Уэйт упал рядом на колено, бросил Рыжему ладонь на нос, обозначая удар.
    — Встать! Поменяться местами… Приготовиться… И… раз!
    Теперь уже Адамчик выставил ногу вперед и ухватил Уэйта за куртку. Дернул его посильнее, попытался бросить на мат. Однако сил не хватило, и прием не получился. Командир отделения оказался тяжелее, чем рассчитывал Адамчик, и, вместо того чтобы полететь кувырком, просто свалился Адамчику на ноги.
    — Эй, ты там, — заметил непорядок сержант, — морковная башка! Ты что же это вытворяешь? Разве тебе, болван рыжий, не ясно, как я приказывал — не руками тянуть, а бросать через бедро. Всем корпусом! Корпусом и ногами! А ну-ка, повтори, дубина. И чтоб как следует!
    Солдаты снова заняли исходное положение. Адамчик весь напрягся от усердия, присел, рванул Уэйта на себя, швырнул на маты. Вроде бы, на этот раз получилось. Противник лежал на спине, Адамчик стоял рядом на колене, положив ладонь правой руки ему на горло.
    — Пойдет! — крикнул инструктор. — Только отработать надо.
    Разгоряченный Адамчик все еще продолжал давить на горло партнера, и тот раздраженно схватил его за руку:
    — Полегче, ты…
    — Прости, пожалуйста. Не хотел.
    Они поменялись опять местами. Уэйт принял позу для броска.
    — Ты не больно-то зарывайся, — тихо проговорил он, — занятия ведь. Не бой же.
    — Так я же извинился…
    На этот раз Уэйт бросил Адамчика совсем легко. Опустился рядом, положил руку ему на горло.
    «Тренированные убийцы, — подумал он. — Действительно, обещания Магвайра удивительно быстро воплотились в жизнь. Вон как успешно идет подготовка. Все, что вам угодно: можно сломать шею или пальцами выдавить глаза. Все уже умеем. А чтобы отшлифовать мастерство, стать большими специалистами, будем тренироваться на кошках».
    Он поглядел на тощую, слегка загорелую шею, что вся напряглась под его рукой. Где-то под пальцами бился пульс, по жилам текла кровь.
    «Ничего себе, — возникла вдруг мысль, — хорошенький способ зарабатывать на жизнь, на хлеб насущный, будь он трижды проклят!»

    Спонсируемый контент

    Re: "Нерукопашные" аспекты БИ в художественной литературе

    Сообщение  Спонсируемый контент


      Текущее время 21/9/2017, 08:54